Ядовитая кровь

Эмма никогда не думала, что её жизнь может повернуться столь неожиданным образом. Когда она стала вампиром, это событие перевернуло всё её существование с ног на голову. Вместе с этим даром пришёл и страх, который буквально пронзал душу. Особенно сильно она начала бояться своего отражения. Зеркало, которое раньше было просто предметом быта, теперь стало источником тревоги и ужаса. Она боялась смотреть в него, словно в отражении таилось нечто чуждое и страшное — новая сущность, которую она ещё не могла принять. Она видела не себя, а что-то мёртвое и пустое. Эта двойственность — между тем, кем была прежде, и тем, кем она стала — вызывала глубокое внутреннее смятение. Чтобы отвлечь от мрачных мыслей, сын решил познакомить её с магическим миром. Когда они впервые ступили в Хогсмид, Эмма была поражена. Она словно оказалась в другой реальности, где всё было наполнено чудесами и тайнами. Магазины с волшебными предметами, лавки с зельями, улицы, где прохожие шептались о заклинаниях и магических существах — всё это казалось ей невероятным и одновременно захватывающим. Она с удивлением наблюдала, как Том легко общался с магами, уверенно использовал палочку, и в этом мире, полном загадок, она чувствовала себя немного менее одинокой. Особенно впечатлили уроки магии, где Том показывал ей заклинания. Эмма с интересом слушала рассказы о древних ритуалах, магических существах и тайнах, которые скрывал Хогвартс. Новый опыт наполнял её душу светом и надеждой, помогая справиться с внутренними страхами. Но больше всего её трогало то, как Том заботился о ней. И хотя страх перед отражением не исчез полностью, в магическом мире Эмма нашла силы идти дальше, принимая себя и свою новую жизнь с её сложностями и вызовами. Она потихоньку обустраивалась в Хогсмиде, стараясь сделать их дом уютным и тёплым, несмотря на все странности волшебной деревушки. Том, как всегда, проявил беспрецедентную заботу. Он купил небольшой домик, где всё было продумано до мелочей. С помощью магии легко переместил её скромные вещи — несколько книг, любимые вещицы, фотографии — в новый дом, избавив от необходимости тратить силы на переезд. Жить без привычного электричества было по-настоящему странно, но она быстро привыкла к новым условиям. Свечи, магические светильники и тепло камина создавали особую атмосферу, которой не хватало в прежней жизни.        Ей здесь нравилось — тихие улочки, магия, витающая в воздухе, доброжелательные, хоть и немного ненормальные соседи. Однако самым ценным было то, что Том заглядывал почти каждый день. Он приносил новости, рассказывал о своих занятиях, иногда делился шутками и наблюдениями, которые вызывали лёгкую улыбку. Эти моменты были настоящим подарком — ощущение, что её мальчик открывается, доверяет, делится своими мыслями и переживаниями. Она знала, что это не просто разговоры — это нити, связывающие их, укрепляющие ту невидимую связь, которая всегда была для неё самой важной в мире. Но спустя несколько недель Эмма уловила нечто новое. В разговорах Тома всё чаще всплывала одна ученица — Гермиона Грейнджер. Имя звучало почти в каждом рассказе, иногда с раздражением, иногда с лёгкой неловкостью, которую он, наверное, даже не осознавал. Эмма заметила, как её сын невольно задерживает дыхание, когда говорит о девушке, как будто пытается скрыть свои настоящие чувства. Его раздражение казалось поверхностным, а жизненный опыт подсказывал, что за этими словами скрывается гораздо больше — может быть, первая настоящая дружба или даже что-то другое. Эмма знала, что не стоит торопиться с выводами, но в глубине души понимала: Гермиона — не просто знакомая. Это та, кто влияет на Тома, кто занимает важное место в его мире. И, как любящая мать, она была готова поддержать сына, помочь разобраться, если потребуется. Тем временем, она сама решила сделать ещё один шаг навстречу новой жизни в волшебном мире и устроилась работать в маленький магазин сладостей в Хогсмиде. Приём был не из лёгких: местные жители смотрели с подозрением и неохотой, ведь её магические способности оставляли желать лучшего. Эмма почти не могла творить магию, и это вызывало скепсис у окружающих. Но женщина не сдавалась. Вместе с сыном они купили ей волшебную палочку и она усердно начала изучать простейшие заклинания — Люмос, и Акцио. Пусть это были лишь первые шаги, для неё они значили гораздо больше. Это была маленькая победа, способ показать, что она готова бороться за своё место здесь, ради Тома и ради их общей жизни. Однажды, когда Эмма с трудом тащила тяжёлые ящики с новоприбывшим товаром в магазин сладостей, её окликнул нежный, но уверенный голос. Она обернулась и увидела девушку — как оказалось позже, ту самую Гермиону, о которой сын всё чаще говорил в последнее время. — Давайте я вам помогу! — предложила девушка с искренней улыбкой. Эмма, слегка смущённая, благодарно кивнула. Девушка ловко взмахнула своей палочкой и произнесла: Вингардиум Левиоса. Ящики словно ожили, плавно поднялись в воздух и аккуратно переместились на полки. Эмма наблюдала за этим с восхищением и одновременно с лёгкой завистью. — Спасибо большое, — сказала она, улыбнувшись. — Как же мне отблагодарить вас за помощь? — Что вы, ничего не нужно! — начала отказываться девушка. — И всё же, я настаиваю. Может быть, вы согласитесь составить мне компанию за ужином? — неожиданно предложила Эмма. Гермиона сначала робко отказывалась, но Эмма, обладая упрямством и настойчивостью, которые нередко выручали в жизни, настояла. Ей было интересно увидеть, кто же на самом деле эта девушка, которая так часто занимает мысли её сына. В конце концов Гермиона согласилась, и Эмма почувствовала, как внутри разливается лёгкое волнение и радость. В мыслях женщина уже начала рисовать картину будущего, где эта милая девушка станет женой её мальчика. Вернувшись с работы, женщина сразу же погрузилась в приготовление ужина, намереваясь устроить настоящий пир. Прошло несколько часов — кухня наполнилась ароматами свежей выпечки, пряных соусов и сладких десертов. Эмма устала, но в душе чувствовала глубокое удовлетворение: она сделала всё, чтобы этот вечер стал особенным. Только успела она переодеться во что-то приличное, аккуратно уложила волосы и взглянула на себя в зеркало, как раздался звонок в дверь. Том, проявивший свою магическую изобретательность, зачаровал дверной звонок так, что в случае гостей он издавал нежные и мелодичные звуки игры на арфе, которые наполняли дом теплом и радостью. — Вот и гости, — улыбнулась Эмма, поспешив к двери. Она открыла её и увидела Гермиону, держащую в руках аккуратную коробку со съедобными перьями — лакомством, которое было одновременно изысканным и необычным. — Держите, это вам. Не могла же я прийти с пустыми руками, — сказала девушка с лёгкой улыбкой. — Ой, что ты, Гермиона! Спасибо тебе огромное, — ответила Эмма, искренне тронутая жестом. — Давай уже перейдём на «ты»? — добавила она, рассмеявшись, чтобы снять напряжение. Гермиона неуверенно согласилась: — Давайте… Точнее, давай. У тебя тут довольно уютно, — ответила она, осматриваясь по сторонам. Эмма мягко улыбнулась, приглашая Гермиону войти. Они уселись за стол, погружённые в лёгкую светскую беседу, где слова плавно переходили от одной темы к другой, словно тихая река. Эмма незаметно бросила взгляд на часы — время шло, а Тома всё не было. Её глаза задержались на Гермионе, которая, казалось, уже начала задумываться над тем, почему хозяйка не берётся за еду. — Мы ждём кого-то ещё? — с лёгким недоумением уточнила девушка. В этот момент входная дверь мягко отворилась, и в проёме появился Том. — Прости, мам, я немного опоздал, — произнёс он, но, увидев Гермиону, нахмурился и с явным вопросом в голосе добавил: — Мисс Грейнджер, что вы тут делаете? Эмма мгновенно поднялась со стула, помогая Тому снять верхнюю одежду, при этом мягко, но твёрдо успокоила сына: — Милый, не волнуйся. Это я пригласила Гермиону на ужин. Она сегодня очень помогла мне на работе, и я хотела её отблагодарить. Том чуть было не начал возражать: — Что ж, тогда я не буду вам меша… Но Эмма перебила его с лёгкой улыбкой, в её голосе слышалась нежность и твёрдость одновременно: — Что ты, посмотри, сколько я наготовила! Зря старалась что ли? Она знала, что Том иногда бывает упрям, особенно когда дело касается личного пространства. Поэтому Эмма аккуратно посадила Тома и Гермиону рядом друг с другом, а сама устроилась напротив. Она заметила, что сын, чтобы не создавать неловкости, не стал пересаживаться подальше от девушки, хотя им обоим явно было немного неудобно. В воздухе повисла лёгкая напряжённость, и женщина почувствовала, как в её груди разгорается тихая решимость исправить это. — Эмма, я не знала, что ты…матушка профессора Гонта, — неловко произнесла Гермиона. — Ты выглядишь гораздо моложе, и мне теперь очень неловко обращаться на «ты». Эмма улыбнулась, слегка покачав головой, и с лёгкой игривостью отмахнулась от её слов: — Глупости, Гермиона, — сказала она мягко, но с волей, которая не позволяла усомниться в серьёзности её слов. — В этом доме я не терплю простых формальностей. Если не хотите портить мне настроение, то тоже переходите на более простое общение. Всё же не на светском приёме сидим. Её взгляд стал серьёзным, но в нём по-прежнему играла теплая искра заботы и юмора. Она внимательно посмотрела на обоих, словно передавая им невысказанное послание. Том и Гермиона переглянулись, и напряжение в комнате немного спало.

***

«Я — сила. Я — зло»

Том стиснул зубы, отчаянно сдерживая вспышку раздражения, которая уже поднималась внутри, словно буря, готовая вырваться наружу. Он с трудом понимал, что вообще творится с этой женщиной, называвшей себя его матерью. Как она могла так беззастенчиво вмешиваться в его жизнь? Том испытывал смесь отвращения и гнева, но несмотря на это, понимал, что сейчас не время устраивать сцену. Ему нужно было сохранять лицо, держать маску спокойствия и приличия. Эмма весело щебетала с Гермионой о каких-то женских глупостях, её голос был лёгким и непринуждённым, словно она и не замечала, как Том с усилием проглатывает каждый кусок, мысленно прокручивая варианты побега. Он уже представлял, как тихо скроется из дома, но мать, словно обладая сверхъестественным чутьём, внезапно упомянула его в разговоре, намеренно срывая планы: — Гермиона, как тебе мой сын в роли учителя? — спросила она с лёгкой улыбкой, но в её глазах мелькнула та самая хитрая искра, которая означала, что она знает больше, чем говорит. Том почувствовал, как его гордость вспыхивает — он всегда был уверен в своём превосходстве, особенно в роли преподавателя, но услышать подтверждение извне — особенное удовольствие. — О, Том — замечательный учитель, — ответила Гермиона, не скрывая искренности в голосе. — Увлечённый предметом, в меру строгий и справедливый. Том заметил, как краем глаза девушка наблюдала за его реакцией на свои слова. Он повернулся к ней и лишь с малой долей ехидства протянул: — Я польщён, Гермиона. Она спрятала дерзкую улыбку за кружкой чая, но слова всё равно прозвучали отчётливо: — Не слишком зазнавайся, Том. Моё мнение о твоих качествах, как человека, совершенно противоположное. Внутри что-то вспыхнуло — искра оскорблённого самолюбия, что горела ярче обычного. Как ей вообще хватило наглости? Он перебрал в уме свои качества: ум, расчётливость, хитрость, амбициозность — полный набор, который указывал на исключительность. Список можно было продолжать до бесконечности, ведь он был совершенен. Но вслух Том позволил себе лишь намеренно спокойный интерес: — Например? Гермиона отставила чашку и, с одной стороны искренне, с другой — с долей вызова — начала загибать пальцы, перечисляя: — Ты очень гордый, полностью уверен в том, что умнее всех, и довольно эгоистичен. И это лишь то, что я успела заметить на данный момент. Смех вырвался легко: домашняя обстановка слишком расслабляла. В красивых карамельных глазах мелькнуло удивление, будто звук его смеха был редким феноменом. Том заметил, как девушка жадно впитала его реакцию. Отсмеявшись, он вкрадчиво и немного колюче произнёс: — Гермиона…ты осознаёшь, что назвала качества, которые есть и у тебя? На её лице быстро сменили друг друга возмущение, попытка возразить и смущение. Он с удовлетворением наблюдал за этим. — И вот ещё: с тобой просто невозможно разговаривать! Последнее слово всегда должно быть за Томом Гонтом. Чтобы я ни сказала, ты начинаешь спорить или юлить! — вспылила она. — Я всегда говорю лишь очевидные вещи, которые ты почему-то не понимаешь, — пожал он плечом, стараясь не опускаться до прямого оскорбления её интеллекта. Гермиона пару раз саркастично похлопала в ладоши и протянула: — Просто ты никогда не можешь признать, что неправ. Взять хотя бы нашу последнюю дискуссию: совершенно очевидно, что методы, описанные в «Дьяволиаде двенадцатого века» попросту устарели. Том почувствовал, как в нём вспыхнуло раздражение. Но оно быстро сменилось расчетливостью. Эмоции — плохо, ими легко управлять; лучше взять паузу, а затем нанести точный, болезненный выпад. Он закрыл глаза, раздражённо сжал переносицу, глубоко вдохнул. Когда открыл глаза, взгляд был мягким, но холодным, поза — расслабленной и, конечно, скука в голосе — идеальный щит. — И почему же они устарели? — спросил он, будто действительно интересуясь. Гермиона заговорила, языком тела выдавая своё внутреннее напряжение: — Потому что они аморальны, разве это не очевидно? Ты что, родился в двенадцатом веке, Том? Аморальность? Это лишь помеха, инструмент страха у тех, кто не готов брать на себя ответственность ради результата. Противозаконность? Она волновала ещё меньше. Эффективность и выгода — вот истинная шкала ценностей. Том позволил себе усмешку. В словах Гермионы он разглядел не абстрактную этику, а моральный панцирь, которым она прикрывала собственную уязвимость. И потому атаковать нужно было не её убеждения, а уверенность в них. — Аморально, — повторил он мягко, растягивая слово. — Мораль — удобный ярлык для слабых и нерешительных. Война — аморальна. Медицина тоже порой аморальна. Результат — вот, что важнее всего. Он говорил спокойно, словно читал лекцию, но в каждом предложении проскальзывала ирония, и каждое слово было выверено так, чтобы похитить у неё уверенность, не унизив открыто. Гермиона побледнела; в её глазах мелькнуло замешательство, затем раздражение. Руки её снова обрели движение, она пыталась подобрать контраргумент, но голос дрогнул. — Это бесполезно… — пробормотала она, уже не в обвинительном тоне, а скорее в отчаянии. Для Тома это звучало как маленькая победа. Вдруг раздался неловкий кашель, и он, наконец, оторвал взгляд от девушки и заметил свою мать. На мгновение он удивился, что совсем забыл о чужом присутствии — не от невнимательности, а потому что спор захватил целиком и остальное просто перестало существовать. Гермиона вздрогнула, и на её лице промелькнуло то же удивление: оба ощутили, что перешли границу. Они только что, в самой гуще словесной битвы, непроизвольно приблизились друг к другу; расстояние между ними сжалось до опасной интимности — до того уровня, где можно было различить малейшие колебания дыхания. Том почувствовал это особенно остро: его обоняние, привыкшее вычленять даже слабые следы, уловило запах кожи Гермионы. Они одновременно отшатнулись, и в комнате повисла неловкая тишина. Эмма развеяла её, словно опытный дипломат, который умел разряжать напряжение: — Я думаю, что вам нужно не выяснять, кто прав, а просто принять, что у собеседника может быть другая точка зрения, дети, — сказала она мягко, со своим тёплым, понимающим блеском в глазах. Том кивнул, ровно и отстранённо, сохранив маску вежливого согласия. Гермиона тоже кивнула; в её глазах он уловил смесь раздражения и усталой покорности — как будто она сама понимала, что спор потерял цель. Между ними всё ещё летали молнии — не те громкие, взрывные, а тонкие, звенящие нити напряжения, которые Том чувствовал на кончиках пальцев. В результате ужин закончился скомкано: слова стали короче, паузы длиннее, а каждый жест был выверен. Когда всё закончилось, мать крепко обняла Гермиону и добавила, что та может заходить, когда захочет. Том почувствовал, как в груди остро кольнуло раздражением от того, что решение было принято без него. Эмма, заметив, что на улице уже стемнело, ухмыльнулась с этой фальшивой тревогой, которую использовали все матери в нужные моменты. Она сказала, что молодой девушке лучше не возвращаться одной, и буквально подтолкнула Тома: — Проводи её, пожалуйста. Не просьба, а указание. Но со стороны это выглядело как внимательный, джентльменский жест, поэтому вместо резкого протеста он изобразил снисходительную великодушность. Когда они вышли во двор, ночной воздух врезался в плоть. Том втянул его полной грудью, наслаждаясь контрастом между свежестью ночи и теплотой камина в гостиной. Было забавно, что самым опасным существом в округе являлся он сам и при этом мать считала, что Гермиона в безопасности. Он был тем, кто мог защитить, и одновременно существом ночи, которое в любой момент могло превратить проявленную наивность в урок. Но эту свою часть он прятал глубоко, аккуратно, как ту самую угрозу, которую никто не должен был замечать, пока он сам не захочет её показать. Он предпочёл молчание — оно было удобно: давало простор мыслям и не требовало усилий. Гермиона явно была не согласна с этим. Тишина её нервировала и она пыталась заполнить её словами. Он некоторое время развлекался, отвечая коротко, почти односложно. Это забавляло: наблюдать, как девушка кусает свои пухлые губки от неудовольствия, пытаясь вытянуть из него хоть что-то. Но затем Гермиона подняла тему, которую он не мог оставить без внимания: — Зеркальное отражение будет знать каждую мою мысль? — спросила она вдруг. Учитель в нём сразу встал по стойке смирно; объяснять что-то было одним из самых больших удовольствий. Он перевёл взгляд на небо и лекторским тоном ответил: — Оно не будет слышать их. Но поскольку это отражение — ваши мыслительные шаблоны очень схожи. В большинстве случаев вы будете мыслить одинаково. — Ты уже создавал отражение? — заинтересованно спросила она. Он спрятал руки в карманы брюк и секунду раздумывал между правдой и ложью. — Да. Но я не смог терпеть его дольше нескольких минут, — ответил он правду, ровно и безэмоционально. Её смех был похож на журчание ручья, а от улыбки лицо озарялось светом. Том воспользовался тем, что взгляд не видно в темноте и невольно залюбовался красивым зрелищем. Неожиданно она споткнулась — о камень или корень. Рефлексы хищника в человеческой шкуре сработали молниеносно. Он подхватил её так, как подхватывают падающий сосуд: нежно и осторожно. Её руки вцепились в рубашку, а лицо уткнулось в его грудь, и вдруг мир сократился до одного запаха — сладкого яблочногo шампуня. Это было раздражающе приятное вторжение в его приватность. Том почувствовал, как в животе что-то дернулось — древний отклик, который пришлось тщательно заглушить. Гермиона не отстранилась сразу, и он стоял, ощущая близость как чужеродное давление на свои границы. Наконец, он отодвинулся и посмотрел на неё сверху вниз. Девушка вдруг замерла и перестала дышать; на её лице застыло что-то между смущением и чуть заметной надеждой. Том холодно и бесстрастно пришёл к выводу: их близость её волновала. Примитивная реакция на внешнее впечатление, притяжение к образу, — он считал это слабостью. — Чего-то ждёте, мисс Грейнджер? — спросил он спокойно, заинтересованно наклонив голову набок, в ожидании её реакции. Эта фраза была как плита, опущенная между ними: стена из камня, ровная и холодная. Она отшатнулась, нахмурившись, и пошла вперёд быстрым шагом. Том же добился желаемого — дистанция было восстановлена — но это почему-то не принесло удовлетворения. Он догнал девушку и предложил свой локоть, чтобы она ухватилась. Его голос был мягким, но требовательным: — Не упрямься. Не дай Мерлин, мне сегодня ещё придётся провожать тебя ещё и до больничного крыла, — полушутливо протянул он. Немного оттаяв, она поддалась и взяла его под локоть. Когда тёплая маленькая ладошка прижалась к его руке, зверь внутри, наконец, успокоился. Они продолжили путь к замку в молчании. Почему-то ни один из них не вспомнил о простом заклинании Люмос.