Говорят, под Новый год...

***

Телефон пиликал где-то в заднице, погребённый под грудой скомканного постельного, среди разрядившегося ноутбука, пустых коробок вина и сигаретных окурков. Миша весь день не пускал в номер горничных, притворно рыча из-за двери и лязгая бритвой, и теперь пришлось самому рыться в любовно устроенном свинарнике. Мало ли, кто там звонит. Может... А, нет. Мама. — Алло, мусь. Да занят был я. Привет, мамочка, привет. Ничё не пьяный, устал просто. Он слушал её, прижимая кнопочный телефон к уху, и искал теперь уже зажигалку. Запропастилась где-то, сволочь. А сигареты? Что за жизнь, блять, ебучая, всё теряется. Сиги, бритва, паспорт, слова, Князь... В сердце заныло, будто занозил. Ну нах опять о нём подумал... — Нет, мусь, новогоднего концерта не будет. С клубом там заморочки какие-то, на самом деле, с пожарной безопасностью, — сообщил он, наконец закурив, и закашлялся. — Настучал кто-то. Кто? Да есть тут персонажи. Не знаешь, что ли, кому я с Тоддом поперёк горла? Ну а что "не придумывай"? По фактам всё, мусь. Он говорит, что я ему концерты обламываю. Взял, ё-моё, и решил ответить тем же. Миша крутил в руках зажигалку и горько качал головой на каждое мамино "успокойся, он не такой, да что же вы как два детсадовца". Ерундовый какой-то разговор, что толку от него. Мама, видно, тоже это поняла и тему сменила, стала звать на Новый год к себе, мол, что тебе, сыночек, одному в чужом городе мыкаться. Обещала салатики любимые, блинчики и запечённую утку. Словом, тихие семейные посиделки с просмотром старых фотографий и черновиков, которых нашла целую пачку, и добрых фильмов по ящику. — Приеду. Выкину, что там ещё осталось от этого предателя. Да не завожусь я, не завожусь. Куплю билет, да. Сам куплю. Пока, мам. Отбросил телефон на подушку и вздохнул. А вообще, может, и правда, хорошо будет поехать домой. Хоть какую-то дольку от нормальной жизни отхватить. Миша потёр безымянный палец без кольца. Не получилось в семью поиграть ни с Олькой, ни тем более с другими. А мама всегда примет. Радость ей будет. Миша тяжело встал, пошарахался по номеру, запинывая грязь под кровать, умыл заплывшую небритую морду, покидал в сумку вещи и спустился к стойке. По холлу, украшенному вдоль и поперёк, гарцевал какой-то парнишка со светящимися рожками на башке и на полном серьёзе изображал рождественского оленя. Друзья его смеялись до усрачки. Своей весёлой бесшабашностью парень напомнил Мише юного Князя, и от этого стало ещё хуже. Миха с ненавистью посмотрел на переливающиеся разноцветными огоньками гирлянды («Мих, а вот так красиво? А если вот так намотать? На хуй себе намотать? Да пожалуйста, смотри!»), на украшенную по самое не балуйся белую ёлку («Это тебе ёлочка, Мишка, а то чё ты тут в одну каску. Сказал бы, что туса с Вибраторами отменилась, я б раньше приехал. Мама тебе салатик передала. Тащи ложки с кухни и мафон врубай, щас 92-й бом-бом! Бдыщ! Сам дурак, эй!..»), на дурацкую растяжку с праздничной надписью («Мих, выбирай, титьки Снегурке пририсовать побольше или Морозу яйца? Синие, конечно. Отмороженные. Прикинь, у него никогда больше не будет Морозиков. Слушай, а как они вообще размножаются, Морозы?»). Заливистый андреев смех из воспоминаний мешался со смехом молодёжи на ресепшене. Кто-то его узнал, зашептались, зашарили по сумкам и карманам в поисках клочков для автографов. Миха подошёл к ёлке, состроил самую страшную рожу и откусил один из шариков, похожих на кружок сахарной ваты. Небьющийся пластик противно хрустнул, Миша оскалился сильнее, отплевался от мелкой крошки и протянул руку, мол, кто самый смелый камикадзе? Народ почтительно приоткрыл рты, наставив на него камеры телефонов, и только рогатый парнишка подошёл без боязни и угостил шоколадной конфетой. — С наступающим, Михаил Юрьевич. Хорошо улыбается, зараза. Миша подобрел и даже сфотографировался с ним. Порешал все вопросы и поехал на вокзал, чтобы ночной поезд увёз его домой в Питер.

***

Коньяк, переливаясь во фляжку, мерно булькал. Приятный вроде бы звук, но сегодня он раздражал. Андрей побыстрее завинтил крышку, бесцельно покрутил в руках севший мобильник. Зарядку он, как назло, забыл в гостинице. Агатке теперь не позвонить, не узнать, как там ведёт себя Алиса Андреевна, не очень ли капризничает. Может, пойти попросить трубу у кого-нибудь из пацанов? Нет, нафиг. Потом. Андрей отложил мобилку и вздохнул. Тур только недавно начался, а он уже чувствовал себя ничем не лучше вот этого телефона, у которого сдохла батарейка. Чего не скажешь о Михе. Горшка будто в жопу кто ужалил. На стульчиках он предложил посидеть, попеть, блин, да? На стульчиках?! Так чего же теперь скачет каждый концерт, как блоха, и, сука, обязательно шароёбится у Андрея за спиной, словно ему там мёдом намазано? Князя знатно бесило это. Раньше, без стульев, он бы просто отошёл к барабанам и дал Мише пространство впереди, но сейчас такой возможности не было... — Андрей! Ну вот, принесло. Лёгок на помине. Вспомнишь, как говорится, солнышко... — Андрей, – Миша бесцеремонно вломился, шмыгнул покрасневшим носом, почесал титьку со свеженькой анархией. Поди, дорожку уже занюхал, театрал. Доиграется скоро. — Чё, Мих? — Андрей, ты можешь на Скале рожу попроще делать? А не такую жалостливую, будто я у тебя песню отобрал, как конфетку у ребёнка? — А ты можешь не ходить у меня за спиной, как вор? — Да не хожу я! Ну, не замечаю. Играю, ё-моё! — Так играй, блин, на своей половине. — На какой половине? Ты её себе приватизировал, что ли, Князь сцены? Ехидничает, сволочь. Ну, щас мы посмотрим, кто кого. Андрей взял со стола маркер и поманил Мишу за собой. — Андрюх, иди в жопу. — Если только в твою. Мужики повысовывались из гримёрок, Миша загоготал: — Чё, реально сцену делить пошёл? Андрей убедительно кивнул и, отодвинув мешавшегося Оркадия, от души провёл чёрным маркером по светлым доскам ДКшной сцены. Линия получилась жирная и заметная. — Черта, видишь? Не заходи, — погрозил пальцем и отошёл к краю, чтобы полюбоваться. Миша состряпал мордой самое бесячее, чересчур надменное выражение, и демонстративно сделал широкий шаг. Что-то треснуло, но были это отнюдь не горшковские штаны, как сперва показалось. Мигнул сценический свет, зал погрузился в полную темноту, а потом... Андрей не поверил своим глазам. На другой половине сцены увидел он встрёпанного Мишку, зубастого и до безумия молоденького, а рядом с ним — себя. Тоже молодого, тощего, утонувшего в широкой расписной рубахе. Нынешний Миха звучно выдохнул "охуеть", собрал себя из почти удавшегося полушпагата, оказавшись тем самым на половине Андрея, и застыл, приоткрыв рот. Пацаны, кажется, их не видели и жили своей пацанской жизнью. Юный Андрейка толкнул Горшка в бочину и что-то зашептал на ухо. Миша внимательно слушал, специально наклонив для удобства голову, и тоже отвечал с улыбкой. Потом оба звонко расхохотались, цепляя друг друга, и буквально рухнули, покатились в покатуху по сцене. Молодые, счастливые, дружные. У Андрея больно защемило сердце. Он отвернулся, увидел, что Миша тоже смотрит в пол, а на скулах его играют желваки, и... Проснулся. Под ёлкой лежал подарок, завёрнутый в яркую праздничную обёртку. Андрей улыбнулся и зашелестел ей, разворачивая. Агатка всё-таки молодец, обо всём побеспокоилась. Но на праздники уехала к родителям в Сибирь. По официальной версии, для того, чтобы показать Алисе настоящую снежную зиму, но Андрей догадывался: она просто устала. Атмосферка в доме была ещё та. Нет, Князь, конечно, не унывал вслух и кислой рожей светил как можно меньше, но... Не мог же он постоянно делать вид, что всё в полном ажуре, когда на душе царапаются кошки, злые и голодные. А в мыслях ломает ветки один большой лохматый дурной медведь. Андрей честно думал, что они вылезут из голов друг друга, ну, через полгодика точно, но этого, чёрт возьми, не происходило. Слышать друг друга перестали и понимать тоже, но мысли и воспоминания никуда не делись. И общее чувство тоски и потери тоже. Но Андрей старался его отгонять. Под обёрткой оказалась коробка, а в ней — планшет. Не ipad, но вполне себе приличное устройство. Андрей вынул его, новенький и блестящий, включил и вздохнул. Дожили, блин. Всё-таки подтачивало изнутри, что Агата жить начинала с состоятельным лидером популярной группы, а оказалось... Другое совсем. Она не жаловалась и, может, даже не думала об этом, но... Перед отъездом Андрей спросил её: — Вернёшься? — Конечно. — Ко мне или... Или просто так? Она тогда не ответила. А он не расстроился. Хорошая она, Агатка. Всё утро Андрей разбирался с планшетом. Начал в нём рисовать — а получился Миха. Горько улыбнувшись, он вспомнил, что Татьяна Ивановна уже три раза звала его в гости. Мол, нашла какие-то архивы, которые Мишутка грозится выкинуть. "Приезжай, Андрей, забери. Твоё ведь. Пока Миша в Москве". И вот сейчас, повыключав везде свет, Андрей решился и поехал на Ржевку. Дворы эти навевали... всякое. Андрей выбрался из такси, еле дождавшись его 31-го декабря, и пошёл к парадной. Давным-давно здесь не был, но крылечко всё то же, лишь навороченный домофон прибавился, а ступеньки помнят их с Мишкой шаги. И тот поцелуй в обшарпанном коричневом лифте, совсем не похожем на нынешний, серый, стальной и зеркальный. В том были прожжённые оплавленные кнопки, и Миша почти упирался головой в закопчённую лампочку. Андрей поднялся на девятый этаж, обливаясь неожиданным волнительным потом, и позвонил. — Андрюша, заходи, родной! С наступающим тебя, с Новым годом, миленький, с новым счастьем! Проходи тихонечко, Юрий Михалыч вздремнуть у меня решил до Курантов. Тапочки надень. Андрей влез в резиновые шлепки, Мишины или Лёшины, судя по размеру, аккуратно прошёл за Татьяной Ивановной в комнату и... Остолбенел. За накрытым столом возле телевизора скучал Миша. Прозрачные лиловые шарики на советской клеенчатой ёлке задребезжали от громкого вскрика: — Какого лешего? Что он тут делает, мам? Князь скрестил на груди руки, плотнее закрываясь, и постарался сказать как можно вежливее: — Татьян Иванна, у меня ровно тот же вопрос. Я же... Она всплеснула руками, затеребив праздничную кофточку в горошек, и перебила: — Мальчишки, да вы садитесь. Ужинать будем, сейчас Ирония начнётся. Андрей, ты не торопишься? Юра, иди сюда! Из соседней комнаты величаво выплыл Юрий Михайлович, почти не изменившийся, завернул на рубашке рукава и пробасил: — Ну что, добры молодцы, айда за стол. — Я с ним не сяду! — взъерепенился Миша и вскочил, грозный весь, как Зевс. Андрей хотел ответить тем же, но... Плоские тарелки с зелёной каймой зазвенели от шлепка ладонью. — Сели, оба! Таня тут ради вас, а вы как... Не по-мужски! Андрей изумлённо дёрнул бровью, дескать, ну и заявочки, словно в юность вернулся, сел обалдело на синий мягкий диванчик и залпом выпил целый стакан брусничного морса. Он остался здесь только из чувства уважения к пожилым родителям. Миша тем временем барабанил пальцами по столу и метал взглядом жуткие молнии в направлении телевизора. Андрей заметил краем глаза, сколько седины прибавилось в его волосах, и едва не выронил стакан. Сколько ж они не виделись, год, больше?.. — Андрюшенька, тебе какой салатик положить? Отлично выглядишь, спортом, наверное, занимаешься? — Он йог, — хрипло подал голос со своего стула Миша. — Прогиб — любимое упражнение, а? — Одно из. А тебе бы не помешала уборка мордой вниз. Чтобы кровь к голове прилила. — Чтоб окончательно понять, кого я на груди пригрел? Идиот. Андрей гордо промолчал, берясь за рюмку, но внутри так и подмывало ответить что-нибудь не менее колкое. Желательно, громко и с матом.

***

Миша пялился в телевизор так старательно, словно там не до дыр заезженную комедию показывали, а ранее неизданные серии про Нестора Махно. Но думал вовсе не о неудачнике Лукашине. Нет, ну надо же, ё-моё. Вот мама, вот подстава! И в какой момент! Когда Миша расслабленный, домашний, уяз... уязвимый, да! Тем более перед такой язвой, как Андрей Князев. Ну уж нет. Ему, конечно, очень многое было позволено раньше, но теперь, после предательства, Миша лишил его всех привилегий: — Андрей, тебе, наверное, домой пора? К семье? — Мм... Нет, — Андрей опрокинул в себя рюмку и почесал нос. — Я один сегодня. Ясно. Раз пришёл, то уже не выгнать, пока не договорит. Чёрт бы побрал его настырность. — Может, к родителям? — Очень вкусная шуба, Татьяна Иванна. Можно мне ещё чуть-чуть? — он звякнул вилкой и пожал плечами. — Ты же знаешь, я к ним езжу всегда после 3-го. Или забыл уже? — Точно, — Миша повернулся к нему и оскалился. — Так поздно, чтобы не дышать на них суточным новогодним перегаром. — Можно подумать, от тебя всегда фиалками воняет, — Андрей тоже подался вперёд, стол скрипнул под его локтями. — Такой аромат, что ведущие на радио шарахаются. — Откуда знаешь? — зарычал Миша и запустил в него скомканной салфеткой. — Да уж знаю, — Андрей поймал её на лету и швырнул обратно. — Стоп! — вмешалась мама, хватая Мишу за руку. — Ну что за детский сад, штаны на лямках! — А они, Тань, не могут по-взрослому. Оба до сих пор как пятнадцатилетние, — скрипнул диваном отец. Миша потупился и замер, переключаясь. С кем теперь спорить, с ним или с Андреем? А тот сидит, лыбится, голубоглазый чёрт. Ну на кой вот его принесло? Миша выпил бокал вина и сморщился. Оказывается, очень соскучился. Да блин... Словесная пикировка продолжалась бы бесконечно долго, перемежаясь с гастрономическими похвалами в честь блюд Татьяны Ивановны, если бы не её же вопросы и постоянные попытки увести разговор в какое-то мирное русло. А Мише, если честно, нравились андреевы задиристые подколки. В груди заиграл давно забытый азарт, мозги заработали на полную. В группе-то теперь все мужики в рот ему смотрели и со всем соглашались, даже с откровенной хуйней, в театре тоже особая иерархия была, а с Андреем... С Андреем можно было спорить до усрачки, до пены у рта, от души, как раньше, выплёскивая всё наружу. Ну, не совсем всё, потому что родители тут, да и обида душит горло, но... И в этот момент мама решила окончательно усугубить ситуацию, обрубить швартовы и как там оно... Блять. Короче, она засуетилась, засобиралась, подхватила батю, и заявила, что их ждёт в гости тётя Катя из соседнего дома. — А вы оставайтесь, мальчики, всё на столе, шампанское на балконе. Ну, будьте умничками. Андрей хмыкнул в кулак, и Миша ответил тем же. Вот тебе умники и умницы, бля. Первым делом Миша выключил звук у телевизора. Фильм кончился, и там заплясали попсовые тёлки. Раньше вдвоём любили смотреть такое и стебаться. Но теперь оба молчали, натянуто и звеняще. Андрей ощущал эту тишину, похожую на ватный снег под чересчур радостно мигающей ёлкой. Казалось, ещё секунда — и лопнут все стеклянные шарики. Андрей потянулся к графину с водкой, глянул вопросительно. Миша щелчком пододвинул свою рюмку. Надо было, наверное, подвести какие-то итоги уходящего года, но... Они оба никогда не были в этом сильны. Чокнулись, опять молча. Минуты убегали всё быстрее и быстрее, год таял, как сосули на крышах. Самое время, чтобы отпустить обиды, вспомнить хорошее и... — Нахуй ты пришёл, Андрей? Да, Мишаня, ты просто оплот гостеприимства. Андрей фыркнул, оголяя мандаринку, и брызнул в него соком. Почти случайно. — Мама твоя пригласила. — Что наплела? Что я валяюсь при смерти и готов писать завещание? Полный придурок ты, Миша. — Чё, думаешь, я бы добровольно пришёл только в таком случае? — А чё, нет, что ли? — Миша приблизился, яростно сжимая кулаки, и выдохнул одним резким взмахом. — Ты же бросил меня! Ну вот. Понеслось. — Я не понял, — Андрей как можно спокойнее откинулся на спинку дивана и независимо вздёрнул подбородок, — чё за фраза? Мы чё, встречались, что ль, чтоб бросать? — Да блин, Андрей! У нас всё гораздо серьёзнее! Ты бросил группу, ёбаный в рот. А группа — это же, ё-моё, наша семья всегда была. Наша идея, наше детище... — Я не спорю, всё так, — слишком мирно подтвердил Андрей, и Миша исступлённо заорал, откидывая лезущие в рот волосы: — Да ты идиот, блять! Ты же сам всё это похерил. Ты! — Я? Я, блять, да?! — он всё-таки завёлся, встал. — Я всё тебе оставил, я ушёл с голой жопой в никуда, только песенки свои попсовые деревенские забрал, от которых у тебя мозоль на языке и несварение желудка. И я теперь ещё и предатель? Ну охуеть не встать. А ты кто? Ты, барин остолопый! Всё под тебя должно быть? А так не будет. Ты на стульчики, группа на стульчики, ты в театр, группа в театр, ты в жопу, и группа туда же, а меня кто-то спросил, хочу ли я этими твоими кровавыми пирожками давиться и без мыла в задницу лезть? Ты сам всё похерил своими выкрутасами! Сам! Миша еле дослушал до конца и опять взорвался, брызжа слюной. Ну как он не понимает?! — Потому что я дальше хотел двигаться, новое творить, а не сидеть в своём болоте, как лягушка на кочке! Сам тупеешь, и фанаты как быдло, и... — Ну и чё, много тебе хорошего это твоё новое принесло? — Андрей подуспокоился, выпил на лету, и стоял теперь рядом, сверкая помутневшими глазами. Так бы и плюнул ему в красную рожу. — Это не важно, Андрей, на самом деле. Ты ушёл! Ты предал! Ты хуй на всех положил. На меня... — Я не предавал тебя, Мих. Поверь хоть этому, больше я ничего не прошу. Сейчас уже полночь скоро... — Андрей как-то ощутимо обмяк и отступил, опустился на диван. А у Миши что-то шевельнулось, дрогнуло в оледеневшем сердце. Он кашлянул и сбежал на балкон за шампанским. Серое небо было низким-низким, гнетущим, совсем не праздничным. Сплошные густые тучи обволакивали город мокрым липким снегом. Миша выудил из ведёрка бутылку шампанского, тряхнул головой, закурил. Внутри всё рвалось на части, как фейерверк, неожиданно взлетевший прямо под окнами. Князь, сволочь, всегда был вот таким же ярким пятном в Мишкиной беспросветности. Шутил, искрил, уводил в чудесную страну, подстраховывая. С ним одним было так круто, что всё остальное просто меркло. А потом... Всё в пизду потом улетело. То ли повзрослели, чего всегда боялись, оба, но по-разному, то ли ещё чего, но... Жизни будто отдельные стали, а шутки — жёстче, и зубы он свои ровные жемчужные оскалил, и смелости набрался, кабан клыкастый. А кто ему дорогу на сцену открыл, забыл? Кто на гитаре первые аккорды показал? Скрипнула балконная дверь. Андрей тронул за руку, легко и мягко, будто лапкой. Умел он так делать, всегда умел, и сейчас не разучился. Миша вздрогнул обречённо, зная, что никогда уже не вернуть то, что было... — Не думал, что вот так встречу этот Новый год, — Андрей поскрёб бородку, поглядывая на пачку Парламента, которую Миша оставил в нише. — Как? — С тобой наедине. — Я тоже, — потушил сигарету и прибавил желчно. — И без того осточертела твоя морда. — Чё это? — он хмыкнул. — Снюсь, что ли? — В кошмарах являешься. Вечно укусить норовишь, как змея подколодная. — Мих, ты говори, да не заговаривайся. Какая я тебе змея? — Ну дятел тогда. Ты ведь настучал, чтобы концерт в Москве отменили? — Охренел? Слушай, Горшок, хорош пургу про меня нести! Заебал. Придумываешь чё-то себе в башке, и гонишь людям как истину. А они тебе верят. Ты лучше расскажи всем, почему твои концерты стоят почти день в день с моими. — Чё хочу, то и говорю. Ты рот мне не затыкай! — А я хочу и затыкаю! Знаешь такое слово, как клевета? — Андрей разозлился по-настоящему, развернулся лицом, встал вплотную. — Ещё раз повторяю, по-людски, не пизди про меня чушь всякую! Делай вид, что нет меня. Миша обалдел от волны его холодной ярости, пробежавшей зеркально по нервам. Изо рта вырывался пар, Новый год уже стоял на пороге, а они прожигали друг друга взглядами. — А я не могу! Никак не пойму, почему так. Андрей, ну ты же всегда был! Почему сейчас-то, ё-моё, нет тебя рядом? Миха не сдержался, схватил Андрея за ткань футболки, притягивая зачем-то поближе. Наверное, чтобы доходчивее донести свою позицию. — Потому что ты сам так захо... — Неправда!!! Столкнулись, пошатнувшись, оказались лицом к лицу. Лоб в лоб. Как давно не были они так близко и в то же время так далеко... А раньше... Чёрт возьми, чего только не было раньше... И они были. Были — двое против всех. А теперь по одиночке. И так от этого хуёво, скрывай не скрывай. За окном рванули новые залпы салютов. Миша не удержал, уронил шампанское. Заскрежетало, вспыхнуло, коротнуло, загремело курантами, а сверху на головы что-то посыпалось. Листки, тетради, письма. Самой последней спланировала чёрно-белая фотография. На ней — они вдвоём. Счастливые семнадцатилетние обалдуи, при параде и в костюмах. Они оба потянулись к фотокарточке, этому древнему осколку памяти, и оба, присев на корточки, схватились за разные углы. Дышали хрипло и тяжело, со свистом. Посередине, на сгибе, от старости уже был маленький надрыв. Секунда истины, бля, какая-то — порвать с концами или склеить, соединить, продолжить.. . Миша видел, как дрожат Андреевы пальцы, покрасневшие в холоде балкона. И сам вцепился крепче. Если дёрнуть — точно разорвут хрупкую пожелтевшую фотобумагу. — Тих-тих-тих, Миш... — прошептал Андрей. Как раньше, когда укрощал Мишин кипучий характер. И вдруг пальцами свободной руки погладил сфотографированного Мишу по буйным тёмным волосам. — Мне, Мих, сон недавно снился. Миша слегка повернул к нему голову и приметил влагу, задрожавшую в ясной голубизне. — Как будто делим мы сцену... Ну, помнишь, как тогда. Орём чё-то, срёмся. И вдруг — на другой половине вот такие пацаны. Мы. Миха еле сглотнул и чуть не ёбнулся. Ему на днях снился точно такой же сон. Один в один. Проснулся тогда и сразу башку под кран с холодной водой сунул. — Откуда у тебя эта фотка? — спросил сипло Андрей. — Это ведь у нас дома фоткали. Миша прикрыл глаза и вспомнил чётко-чётко: — Выпросил у твоей мамы. Когда черновики забирал. Когда тебя в армию загребли. — В кармане носил? — улыбка Андрея наконец-то потеплела, исчезло из неё это льдистое презрение и высокомерие. Миша ослабил хватку и выпустил снимок. А потом тоже погладил изображение Андрея. — Ага. Андрюх... — Я люблю тебя так же, как тогда, — перебил его Князь, резко и прытко, и сказал, глядя на фотографию. — Многое изменилось, понимаешь, но это — нет. И у тебя так же. Нам обоим никогда не может быть всё равно. Потому что болит здесь, да? Он положил ладонь на Мишину грудь, на заполошно бьющееся сердце. Где-то внизу, наверное, у соседей в телевизоре, переливчато заиграли куранты. Потом звякнуло — бом. Андрей бережно отложил в сторону фотографию и... Обнял. Крепко, сильно и бесконечно нужно. Неспешные удары продолжали отмерять первые секунды Нового года. Андрей закрыл глаза, чувствуя под ладонями тепло Мишиного тела, по которому так скучал, и загадал — пусть в новом году всё будет чики-пуки. В это забавное словосочетание он вложил самое сокровенное и важное, живущее в потайных уголках его сердца. Хлопнул Мишу по спине и зашевелился: — Пошли в комнаты? Смёрзнемся с тобой щас тут. — А ты... не хочешь больше смерзаться? — он спросил это серьёзно, нахмурив брови и опустив взгляд. Под окнами весело орали "С Новым годом!", фейерверки совсем разукрасили небо цветными гроздьями, но на балконе воцарилась зловещая тишина. — Я заболеть не хочу, у меня концерт 4-го. Миша кивнул, подобрал шампанское и пропустил его в дверь. — Кстати, приходи на концерт-то? — осторожненько пригласил Андрей, выгружая на диван из коробки всё, что высыпалось на них вместе с фотографией. — Скажешь своё честное мнение. Но только без гадостей. — А вот и приду. А ты... А ты на Тодда придёшь? — требовательно спросил Миша, по-деловому, разливая шампанское. — В январе будут новые показы. — Ну... Если график совпадёт, приеду, — Андрей приподнял бровь. — Очень постараюсь. Он понимал, что для полного примирения надо будет идти на уступки друг другу, но не думал, что это произойдёт так скоро. Поэтому чуть замер, перебирая тетради, а Миша вдруг сказал на ухо чётко и весело, будто бы с гигантским облегчением: — Андрей, ты извини меня. Прости. Я сгоряча... Ну, разное пиздел. Но ты правильно сказал... Внутри болело, жглось прям, ё-моё. — А теперь? — А теперь... Наклонил голову и... поцеловал. В губы, жадно, так, как только он мог. Андрея пробрало от макушки до кончиков пальцев на ногах, но он заставил себя собраться и понарошку удивился: — Ух ты! А я думал, это теперь дело прошлое. — А чё прошлое-то? Вообще, Андрюх, ты чё-то не того. Не встречались-не трахались, а чё тогда это было-то всю дорогу? — А? — переспросил Андрей, отвлёкшись на тетрадь, в которой увидел рассказ про Конского. — Пизда, бля! — Э, нет, Мих, пизды точно не было. — Андрей! — Да откуда мне знать, Мих? — Не говори только, что ты забыл. Мне не позволял, а сам... — Да прям, очень ты хотел забыть. Всякий раз, как напивался, первым приставал. Мы жили просто вот в этом всём. Это мир наш был. Миша зачесал пятернёй волосы, стал смотреть в сторону, задумчиво притихший. В чертах его лица Андрей снова видел того самого мальчишку из путяги, который увёл за собой: — И мы остальных в него не пускали. Делали, что хотели. — Давай... — горло перехватило, пришлось откашляться, — Давай вернёмся туда. Будет сложно, но... — Давай. А помнишь, — у Михи вспыхнули озорным огнём глаза, и Андрей всем собой прочувствовал, как сильно ему не хватало этого блеска, — тогда на Миллионной ёлку наряжали? В гирлянде ещё запутались. А потом конкурсы твои дурацкие!.. — Помню, — Андрей хохотнул, обхватил его голову и тоже поцеловал.

***

Увесистая связка ключей пританцовывала в руке Татьяны Ивановны, дрожащей от волнения. ЮрМихалыч, держа в руках её тяжёлую сумку, хмыкал почти весело: — Одно из двух: или поубивали друг друга, или спят как сурки, вот и не слышат звонка. — Да типун тебе на язык, Юра, скажешь тоже, поубивали, — она совладала с дверью и, поспешно выбравшись из сапог, прошуршала в залу. Стол был не убран, но выглядело всё вполне прилично, даже бутылки, допитые и нет, составлены аккуратно в уголок. — Мишут? Никого не обнаружив и на всякий случай заглянув под стол, она тронула дверь в комнату, которая раньше была детской. Та легко бесшумно поддалась, и взору Татьяны Ивановны открылась прелестная картина — Миша и Андрей спали, полулежа друг на друге, на диване, соединившись головами, в ворохе фотографий, черновиков и рисунков. Татьяна Ивановна улыбнулась, и материнское сердце её наполнилось светом и теплом. Даст бог, всё наладится. Она поманила отца и подмигнула ему: — Спят, голубчики. Миша зашевелился, выбираясь из-под закинутой андреевой руки, и приоткрыл один глаз. — Мам? А мы вот... Помирились, мам. — Да уж вижу. С Новым годом, Мишутка. С новым счастьем. — Теперь смотри, крепче его держи, — кашлянул позади Юрий Михалыч, и Миша очень серьёзно кивнул.