Разлука, встреча и снова разлука

Разлука – вот извечный враг российских грёз,

Разлука – вот полночный тать счастливой полночи!

И лишь земля из-под колёс, и не расслышать из-за гроз

Ни ваших шпаг, ни наших слёз, ни слов о помощи...

Ю. Ряшенцев

      В маленькой спальне, на покрытом кружевной салфеткою столике, который стоял у окна, лежал одинокий пожелтевший листок бумаги. На нём размашистым, но каллиграфическим почерком написано было:       Дорогая моя Елена,       Который день нахожусь я во Владимире, ожидаю ответа ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА на моё последнее письмо, кое послал я ему со своим адъютантом, на сей раз полковником Закревским. К сожалению моему, ответа сего не получил я, и мне ничего не остаётся, как признать поражение своё, ибо ехать в Петербург без ВЫСОЧАЙШЕЙ на то воли не смею. Посему, как писал я ранее, подал я прошение об отставке, и на завтра поутру выеду из Владимира и поеду через Псков в Лифляндию. Готовься к уединённому и скудному образу жизни, продай всё, что посчитаешь излишним, но сохрани только мою библиотеку, собрание карт и рукописи в моём бюро.         Навсегда твой,       Михаил       Это было его последнее письмо, и с тех пор от него не было вестей вот уже десять дней. Сколько дней от Владимира до Бекгофа? Не стряслось ли чего в дороге? Может быть, он решил всё-таки заехать в Петербург? Но почему тогда не прислал хотя бы записки?       Елена Ивановна, как полагается всем порядочным офицерским, а тем более генеральским жёнам, так и жила – дома, в постоянном ожидании мужа с походов или хотя бы писем от него. За десятки лет супружеской жизни она свыклась с таким обыкновением, но женское сердце неумолимо страдает в разлуке с любимым. В разлуке оно как будто становится даже чувствительней, проницательней; оно может чувствовать на расстоянии то, что чувствует супруг, и женская интуиция тогда оказывается даже точнее любых писем.       Вот и сейчас на душе у Елены Ивановны было неспокойно: последнее не самого обнадёживающего содержания письмо её мужа, каким бы сухим оно ни казалось, явно не передавало и десятой доли тех негативных эмоций, которые испытывал его отправитель. И женское сердце чуяло это, и Елена Ивановна не могла не волноваться. Её беспокойство усиливалось отсутствием дальнейших новостей.       Она печально сидела за этим самым столиком и, подперев голову рукою, смотрела в окно. На ней было самое обыкновенное домашнее платье и светлая вязаная шаль. В доме было прохладно – на дворе стоял ноябрь месяц, за окном снег сменялся дождём, а дождь – снегом, и холодный северный ветер с Балтики беспощадно бил в стёкла, жалобно завывая в трубах. Елена Ивановна время от времени ёжилась от холода, покрепче закутывалась в шаль. Руки её были нервны: перед ней на столе лежал ридикюль, и она его то брала и начинала делать, то снова откладывала, глядя в окно. Так и проходил день за днём – в бесконечном тревожном ожидании.       В комнату тихонько постучали, и Елена Ивановна немного подскочила, обернувшись к двери. На глазах её были слёзы (как частенько бывало теперь, когда она оставалась одна), и она быстрым движением руки смахнула их с лица, чтобы тот, кто войдёт к ней, их не видел. Она пригласила постучавшего к себе.       – Тётушка, от дядюшки нет вестей? – в комнату зашла стройная, как осина, молодая девушка в голубом домашнем платье. Это была Лина – одна из воспитанниц Барклаев.       Елена Ивановна молча покачала головой и отвернулась.       – Как же так, тётушка? – спросила Лина, искренне удивившись. Девочке, конечно же, тоже не терпелось увидеть дядю.       – Не знаю, Лина, – тихо ответила Елена Ивановна, чувствуя, что снова вот-вот расплачется.       И вдруг, совершенно случайно посмотрев в окно, она увидела далеко на дороге приближающийся к их дому экипаж.       На каждой яме, на каждой пойманной колесом колдобине карету нещадно трясло. Поездки по российским дорогам доставляли, мягко говоря, не очень много удовольствия, но путешественники обычно не имели привычки жаловаться на эти неудобства, стойко претерпевая все дорожные трудности, лишь бы поскорей добраться до пункта назначения. Особенно если этот пункт – дом.       Вот и Барклай подъезжал к Бекгофу, нетерпеливо выглядывая в окно. До этого большую часть пути он провёл, в основном, закутавшись в шинель и забившись в угол кареты, старался заснуть или хотя бы подремать, чтобы хоть как-то восстановить силы, которые неумолимо истощались из-за болезни, дороги и перенесённых переживаний. Ехал он, будучи принужден соблюдать строгое инкогнито – словно какой преступник или шпион, с коими он по долгу службы боролся, а потом, по иронии судьбы, сам был причислен к оным общественным мнением. Сопровождали генерала два его неизменных спутника – доктор Баталин, который отказался оставить своего пациента до полного его выздоровления, и адъютант Муравьёв, заменивший полковника Закревского, который по поручению Барклая остался в Петербурге.       Как бы горестно Михаилу Богдановичу ни было оставлять армию, сколько бы потрясений он ни пережил после своего отъезда из неё, всё это время он оставался мрачен, молчалив и непроницаем, по крайней мере, для окружающих. Но по мере приближения к своей деревушке генерал очевидно начинал волноваться: о сне уже не могло быть и речи, и, хоть Барклай по-прежнему оставался немногословен, его спутники замечали, как генерал то и дело наклоняется к окну в карете, откидывает шторку, смотрит на дорогу и снова усаживается на сиденье.       Михаилу Богдановичу невольно вспоминались годы его юности, когда он, шестнадцати–восемнадцати лет, ещё корнетом, возвращался в отпуск из своего полка в дом его воспитателей Вермеленов в Петербурге. Это чувство предвкушения от скорого воссоединения с родными, от которого сердце начинало биться чаще и от которого захватывало дыхание, оставалось с ним до сих пор. Не было уже того дома в Петербурге, дорогие его тётушка и дядюшка уже давно покинули этот мир, он сам уже стал воспитателем не только для своего единственного сына, но и для девочек – дальних родственниц, дорогих племянниц, которые стали ему за место родных дочерей, но то трепетное чувство из его молодости, которое он испытывал всякий раз, когда возвращался домой, казалось, с каждым годом становилось только сильнее. Невозможно обмануть природу человеческую – человеку необходимо быть там, где его любят и ждут, и каждый человек так или иначе тоскует, когда находится вдали от дома, и стремится как можно скорее вернуться.       Радостное чувство предвкушения омрачалось, однако, тревожными мыслями о том, как дальше жить. Сидя, прислонившись плечом к стенке кареты и механически поглаживая беспрестанно ноющую, давно искалеченную правую руку, Михаил Богданович предполагал, что делать и как можно выйти из той ситуации, в которой оказался он и его семья. Он не единожды посылал государю прошение об отставке, но до сих пор не получил от него ответа, формально все ещё находясь на службе, от которой он устал настолько, что пенсия стала бы для него наградой за многолетние труды. Но, с другой стороны, он слабо представлял себе жизнь без армии, без постоянной работы, без ощущения опасности, когда находишься на войне. К тому же, пенсия не может не сказаться и на финансовом положении семьи, и без того довольно тягостном.       Оставалось лишь посвятить себя родным, своему здоровью и облачиться в одежду простого землепашца. Но как долго сможет он вот так жить? Он, солдат, разве создан для мирной затворнической жизни?       Ещё пара саженей – и карета остановилась на слегка раскисшей подъездной дорожке, тихо скрипнув колёсами. Шёл мелкий холодный дождик с хлопьями мокрого снега, и утомлённые долгой дорогой промокшие лошади недовольно жали к затылку уши и жевали железо, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и меся копытами грязь, ожидая, когда же их отведут наконец в тёплую и сухую конюшню. Кучер, сложив вожжи, слез с козел и направился к пассажирской двери, услужливо открыл её.       Елена Ивановна ждала этого момента долгие месяцы. Она выбежала на крыльцо как была у себя в спальне, с накинутою на плечи вязаной шалью и слегка растрёпанной косою. Увидев, как с подножки кареты легко спрыгнул молодой офицер и зачем-то подал кому-то руку, она замерла, так и не решившись спуститься под дождь на грязную дорожку. Вдруг это всё ей только мерещится, и приехал вовсе не он?       Но нет – через секунду полог у дверки кареты откинулся, и показалась знакомая генеральская двууголка, и на землю сошёл высокий человек в серой армейской шинели. Это был он. Елена Ивановна, не помня себя, кинулась навстречу мужу. Иной раз она так же, как и всегда, понеслась бы к нему, но при этом сказала бы что-то добродушно-ехидное, как это бывает в отношениях между старыми супругами, или вообще, уперев руки в боки, стала бы отчитывать этого зануду за то, что он долго не появлялся, не соизволил прислать ей весточки за долгое время и посмел заставить её волноваться. Но сейчас она спешила к нему, не обращая внимания на дождь, на слякоть под ногами, и небольшое расстояние от крыльца до кареты казалось ей вечностью.       Елена Ивановна издали увидела, что правая рука Барклая спрятана под шинелью, как это обычно бывало, когда она у него болела и держалась на подвязке, но только приблизясь к мужу, она смогла разглядеть его измождённое лицо. Не было того полного жизни генерала, деятельного военного министра, энергичного и строгого командующего, что оставил её в Петербурге много месяцев назад. Перед ней стоял постаревший, больной человек, на плечах которого лежал тяжёлый груз, известный лишь ему одному. Однако же она ведала, какой неизгладимый след оставило на нём то, что он пережил.       Им не нужно было что-то говорить друг другу в этот момент, чтобы поздороваться – они смотрели друг другу в глаза и всё понимали без слов. Елена Ивановна улыбнулась мужу так, как улыбалась только ему одному и как она улыбалась тогда в день их свадьбы, и перед Михаилом Богдановичем предстал наконец его маленький пухлый ангел. Тревоги прошедших недель отступили на задний план, на душе стало легко и спокойно, и серые глаза генерала, холодные, как зимнее пасмурное небо, и до этого не отражающие никаких эмоций, залучились неимоверной нежностью и счастливой тоской.       Она порывисто прижалась к его груди, а он обнял её свободной рукой и прижал её к себе крепче, уткнувшись носом в её шею, вдыхая такой родной и тёплый её аромат. Потом, расцепившись от объятий, она обхватила его лицо ладонями и принялась покрывать его поцелуями, двууголка слетела с его головы, которую он инстинктивно стал поднимать выше, неловко уворачиваясь от губ жены и заставляя её подниматься из-за этого на носочки.       – Хелен... – только и мог промолвить он (он был смущён необычной эмоциональностью жены).       Муравьёв поднял с земли упавшую генеральскую шляпу и тактично отошёл в сторону, давая воссоединившимся супругам немного места. Баталин вместе с кучером занялись вещами. На крыльце дома появились парнишка и четыре молоденькие девушки – сын и воспитанницы Барклаев.       – Я получила твоё последнее письмо... – шептала Елена Ивановна, снова прильнув к мужу. – Михаэль...       – Ничего, Mein Schatz, – ответил ей Михаил Богданович, понимая, о чём хочет спросить его жена. – Зато теперь заживём, – он поцеловал её в макушку и приложился щекой к ней, – долго и счастливо.       Он перевёл взгляд на крыльцо, и, увидев там сына и племянниц, в конце концов не смог сдержать застенчивой и радостной улыбки.       – Ты же не хочешь замёрзнуть здесь и простудиться? – немного строго, но заботливо спросил жену Михаил Богданович.       Она, словно маленькая девочка, усмехнулась и помотала головой, а потом посмотрела на него с таким видом: «Кто бы говорил, старый!». Он расстегнул свою шинель и накинул половину её, ту, под которой была правая рука, на плечи жены, а она прижалась к нему, обхватив его одной рукой за талию. Так, нога в ногу, под одной широкой шинелью, они вместе направились в дом.       Там на Барклая накинулся рой молодёжи, и, будучи обездвиженным их крепкими объятиями и поцелуями, генералу ничего не оставалось, кроме как побеждённо поднять руки, при этом необычно для себя широко улыбаясь. К чёрту всё – неблагодарную службу, государя, Кутузова, всех тех газетчиков, лживых светских интриганов! Кому они нужны, когда есть самое ценное, что может быть на земле?       Добравшись до своей деревеньки, Михаил Богданович почувствовал себя довольным, словно человек, укрывшийся в тихой гавани от бушующего моря. Здесь он, наконец, мог дышать полной грудью, не заботясь о том, что происходит во внешнем мире. По крайней мере, так казалось окружающим.       Елена Ивановна же, будучи очень чуткою женщиной, замечала, что, хоть здоровье мужа потихоньку восстанавливалось, всё же оставалось довольно плохим, и она долгое время не могла понять, почему. Каждый день Барклай под строгим надзором жены принимал все лекарства, что давал ему Баталин, участвовал в жизни семьи в меру своих возможностей. Генерал казался по-настоящему спокойным и счастливым, когда он как минимум раз в неделю, по воскресеньям, посещал с семьёю скромную деревенскую церквушку, или когда Лина музицировала ему на фортепиано, или когда они с Магнусом засиживались у него в кабинете, разбирая карты боевых действий прошлого, или когда он с женою оставался наедине, и они долго беседовали о насущных и посторонних предметах. Однако же что-то неуловимо печальное, отстранённое присутствовало в каждом его взгляде, в каждом его слове, в каждом его движении. Елена Ивановна со временем поняла, что мыслями он был всё ещё там, где положил своё здоровье и едва не положил свою жизнь.       Подлинный интерес у него вызывала только присылаемая почта и газеты, в которых была хоть какая-то информация о ходе боевых действий и политике. Барклай почти каждый день с нетерпением ждал новостей из армии, кои время от времени присылали ему оставшиеся там друзья. Получив хоть какое-то письмо, Михаил Богданович закрывался в своём кабинете и подолгу потом сидел за столом, глубоко задумавшись, анализируя сведения. Елена Ивановна не раз пиняла за это на мужа, недовольная тем, что он так злостно нарушает постельный режим, однако упрямый генерал продолжал поступать по-своему.       В таком относительном покое прошло около двух недель.       Этот покой был нарушен в один день, когда приехал в очередной раз почтальон. Он, как обычно, вручил в руки адъютанту Муравьёву бумаги и отправился восвояси, а адъютант, как обычно, отнёс письма своему генералу. Как обычно, Барклай закрылся у себя в кабинете, чтобы в одиночестве изучить почту. И вдруг, совершенно неожиданно для всех, по дому разнёсся зычный возглас:       – Муравьёв!       Разумеется, на этот зов явился немедля не только адъютант, но и Елена Ивановна, а потом подтянулись и остальные домочадцы. Елена Ивановна заглянула в кабинет мужа следом за Муравьёвым и так и замерла на пороге. Она ожидала чего-то ужасного, но нет – лицо Михаила Богдановича буквально светилось от радости, и он как будто совершенно выздоровел и даже помолодел.       – Капитан Сеславин сообщает, что его войска вступили в Вильно, а следом за ним в город вошли основные силы Кутузова! – поспешил объясниться перед адъютантом и женой Барклай. – Наполеона на территории России больше нет! – он отбросил письмо на стол и поспешно подошёл к жене и взял её за руки. – Война окончена, и это Виктория! Слава Богу! Слава русскому солдату!       И он, счастливо засмеявшись, подхватил, словно в молодости, жену на руки, и пару раз прокрутил её вокруг своей оси. Елена Ивановна, совершенно не ожидавшая подобного поведения супруга, смущённо, но радостно улыбнулась, в то время как Муравьёв, Магнус и Баталин оглашали дом троекратным «ура!», а девушки обнимались друг с другом.       После этого, однако, к большой тревоге Елены Ивановны, Барклай снова занемог и слёг в постель, поскольку на подобные потрясения его организм реагировал ещё весьма и весьма остро. Его снова ждало долгое и кропотливое восстановление.       Через несколько дней тишину Бекгофа потревожил всадник, примчавшийся на взмыленной лошади. Барклай, вышедший на крыльцо, чтобы подышать свежим воздухом, с удивлением узнал в наезднике срочного курьера Его Императорского Величества. Курьер слетел с коня прямо перед крыльцом и, поприветствовав генерала по уставу, передал ему конверт, на котором красовалась царская печать. Барклай с недоумением и даже некоторым равнодушием принял конверт и пригласил курьера в дом отдохнуть после дороги, а сам же, негромко позвав с собою жену, направился в кабинет. Это дело, которое касалось государя, Михаил Богданович захотел решить вместе с супругой.       Какое-то время они находились в кабинете вдвоём в полнейшей тишине, покамест Барклай читал письмо государя. Лицо его было непроницаемым, и лишь сильно поджатые губы да холодные глаза могли выдать ту степень раздражения, которую испытывал при чтении генерал. Письмо оказалось довольно милостивым; в какой-то мере государь стремился утешить своего обиженного полководца, хоть и честно сперва высказал все к нему свои претензии. Но вот заключительные слова: «Я никогда не забуду тех существенных услуг, которые вы оказали отечеству и мне, и я хочу верить, что вы окажете ещё более выдающиеся...» при знании характера государя наталкивали на мысль, что сие есть прямой приказ возвращаться в армию, чего Барклай, мягко говоря, не желал.       Михаил Богданович вкратце пересказал жене суть письма.       – И что же, ты поедешь? – спросила его Елена Ивановна.       Барклай опустился на подлокотник кресла, в котором она сидела.       – Хотя это против воли моей, – негромко сказал он, – не могу я ослушаться приказа государя.       – Но ведь приказа и не было, – Елена Ивановна повернулась в сторону мужа.       – Как не было и отставки, – заметил Барклай.       – Попроси государя об этой милости ещё раз, – почти приказала Елена Ивановна, поднявшись с места. – Если он и впрямь так тебя уважает, как утверждает в своём письме, то ему не составит труда наградить тебя на старости лет хотя бы этим.       Михаилу Богдановичу ничего не оставалось, как согласиться с мнением супруги и последовать её совету. В тот же день он написал государю ответное письмо с просьбою позволить ему выйти в отставку, ссылаясь на своё вконец расстроенное здоровье. На следующий день тот же курьер поскакал обратно в Петербург.       Через несколько дней, однако, в деревню к Барклаям прискакал ещё один курьер с письмом императора, в котором государь уже недвусмысленно отказывал Михаилу Богдановичу в отставке и приказывал ему возвращаться в армию. Против монаршей воли и воинского долга не пойдёшь – поэтому Барклаю ничего не оставалось, кроме как ехать.       Отпраздновав, тем не менее, с семьёю Рождество и заодно царский манифест об изгнании врага из пределов Российской империи, и, стало быть, день победы русского народа в отечественной войне против Наполеона, Михаил Богданович собирался в путь, снова на войну.       – Это мой долг, Хелен, – говорил Барклай жене, проводя пальцами по её тёмным волосам и щеке, когда они перед его отъездом остались одни.       Елена Ивановна понимающе кивала, не смея спорить с мужем, плакать или протестовать. Она знала, что она нужна ему здесь сильною хранительницей очага, воспитательницей его детей, чтобы там, в походе, в далёких краях, он чувствовал в ней поддержку и опору. Такова доля генеральской жены.       Она лишь обнимала его, поглаживая по спине и шепча еле слышно молитвы, и он тоже держал её за талию так, будто никогда не хотел её отпускать, положив подбородок ей на макушку. Так они провели последний вечер перед новой разлукою.       На следующий день, рано поутру, всё было готово к отправлению. С той педантичностью и тем вниманием, которые были присущи всем немецким жёнам, сборы не заняли много времени, а путники были обеспечены всем необходимым. Наставал момент прощаться.       Генерала, его адъютанта и врача вышла проводить, разумеется, вся семья. Магнус просился вместе с отцом в поход, но Михаил Богданович твёрдо дал понять, что юноше стоит остаться здесь и присматривать за матерью и сёстрами. По очереди обняв и перецеловав своих детей, Барклай приблизился к жене, заглянул ей в глаза.       – Береги себя, Михаэль, – проговорила Елена Ивановна, сжав ладони мужа в своих и не отрывая взгляда от его лица. – Головой мне за него отвечаете! – грозно обратилась она уже к Баталину и Муравьёву, которые немного испуганно переглянулись между собою и покорно кивнули ей.       Михаил Богданович, как и молодёжь, не смог сдержать смешка – чего и говорить, его Хелен – истинная генеральша, валькирия! Будь её воля – она и самого Бонапарта отправила бы в преисподнюю, потом достала бы его оттуда, и снова засунула бы. Но, добрая по своей природе, она ограничивалась лишь подобными грозными заявлениями.       Тем временем, подходила пора прощаться. Барклай наклонился к жене и поцеловал её в щёку, сказав негромко:       – До встречи.       – До встречи...       Генерал забрался в карету, его адъютант в последний раз отдал честь Елене Ивановне и остальным членам семьи и забрался следом за ним, захлопнув дверцу. Кучер тронул лошадей, и карета медленно двинулась по заснеженной дороге. Елена Ивановна, обняв за плечи сына, провожала экипаж взглядом, покамест тот не скрылся за поворотом.       Снова разлука, снова бессонные ночи, снова бесконечные дни в ожидании писем...       Елена Ивановна молилась, чтобы звезда под названием Любовь освещала путь её благоверному, и за тысячи вёрст, в чужой стране, Михаил Богданович каждую ночь, а иногда и среди дня, неизменно видел эту верную звезду.