touch

«Человеческое прикосновение. Наша первая форма общения».

© "В метре друг от друга"

Уже довольно давно, еще задолго до того, как они научились произносить «мы» без внутреннего сопротивления и трогательного румянца на щеках, Илья заметил за Николой изначально.... хрень какую-то? Особенность, будем называть это так. Нико прикасается к разным людям иначе. Не в плане фамильярности, как бы брату поджопник дать, - всё же в формате любви?, - а маму по-пацански за волосы потрепать. Что это за ужас был бы вообще..? Это просто скорее осознанное разделение, распределение границ и неосознанный знак, что каждое касание для него что-то да означает. Илья не особо понимал это когда был младше. Неуклюжий в собственном теле, бестолково смелый подросток, которому казалось, что он прекрасно скрывает все свои реакции. На деле – нет, нихуя-я, сколько бы не задирался, не геройствовал о том, что давно уже перерос нервную дрожь в пальцах, а сам весьма боязливо, неловко осваивался в G2, требовал поддержи и надежного плеча рядом, которое ему подставляли все. Но Нико Ковач... Нико этому дитю с самого начала давал больше всех. Только тише. Первый раз это случилось почти случайно. Господи, не это, а прикосновение более замысловатое чем просто пожатие руки или объятие, что дальше стало чем-то базовым в пирамиде их взаимоотношений. Был какой-то вечер, спор, смех, и Никола протянул руку, чтобы обхватить тонкие плечи, притянуть к себе не быстро и ловко, как для фотки, а серьезно так и оставив ладонь. Ерунда, секундная реакция нормального человека, находящегося в хорошем настроении и такой же хорошей компании. Но его пальцы прошлись на долю секунды по коже дольше, чем нужно. Достаточно, чтобы Илья почувствовал пробежавший легкий жар, расползающийся от горлу к животу. Он тогда отвернулся на чужой голос, на шутку, сделал вид, что ничего не произошло, но внутри случилось щелчок. Илья клянется, что старался тогда не думать о этом остаток вечера. И на следующий день. И еще через день на практисе... Но в башке зудело чувство неопределенности, уебские мысли скакали от «я ебанутый какой-то, сам себе придумал что-то» и сменялись жадным желанием ощутить касание снова дольше, чем позволяли нормы вбитого в его светлую головушку приличия. Ничего не помогло. Как-то стадия самоконтроля прошла, так и не начавшись, не скакнув к стадии отмены собственных чувств в кризисе личности. После этого Илья начал чаще ловить эти моменты почти инстинктивно, ставя пометочку в выдуманном списке «хочу-еще-вот-так». Никола проходил мимо и клал ладонь ему на лопатки – он замирал. Никола передавал ему бутылку воды и позволял своим пальцам скользнуть по его – у него подшаливало дыхание. А Ковач… Ковач молча принимал то, что было прямо перед глазами, может и не до конца осознавая, что оно такое. Не место и не время было загоняться и загонять трепет мальчишки по углам, когда он так искренне к нему сам тянулся. Он просто следил, как Илья рос, менялся, взрослел, менялось тело, голос, характер и привычки, а реакция оставалась той же: когда Нико трогал его как-то неправильно-правильно, не так, как друзей или сокомандников, то всё внутри дрожало. И когда он неожиданно даже для самого себя нарушил все установки и провёл пальцами по Илюшиной щеке уже не «по-дружески», а… осознанно, Илья понял, что мужчина видит, что он больше не тот, кто явился к ним несколько лет назад испуганным птенцом. Потому прикосновения постепенно превратились в их собственный язык, в возможность сказать то, что для двоих было слишком больным, слишком странным для других ушей, слишком честным. Рука на затылке – «успокойся». Короткое сжатие пальцев где-то под ребрами – «я рядом». Большой палец, пробежавший по скуле – «я тебя слышу». И их первый поцелуй случился не от большой смелости. Скорее от того самого накопленного количества прикосновений, которые уже давно ждали естественного выхода в чем-то большем. Нико держал его за линию челюсти, вел пальцами по коже, и Илья буквально тянулся за этим прикосновение слишком нуждающееся. Каким страшно-странным было это ощущение губ на губах, дыхания врознь. Каким правильным. Кто-то поддался ближе, кто-то приоткрыл рот навстречу языку и всё – пока-пора. Кажется, именно в тот вечер Илья впервые полноценно остался в чужом номере, потому что и сияющие глазки, и вымученное легкой эйфорией тело выдавали его неспособность адекватно соображать в ближайшие несколько часов. А после... После каждое новое утро начинались игры в сдержанность и послушность. Оба знали, что стоит сделать шаг и от их дурачеств ничего не останется. Но просто затягивали поцелуи до потери ориентации во времени, до саднящих губ и взвинченных возбуждением тел. Каждую ночь они оставались одни, наедине с плотной, горячей тишиной, каждую ночь лежали в сантиметрах друг от друга возбужденные до бешенства, с пульсирующим напряжением в паху и смазанными мыслями в голове. Хорошо, что их надолго не хватило. Первый раз, когда между ними случилась реальная близость, настоящая, физическая, неразбавленная страхом, Илья дрожал не от неопытности, нет. Он дрожал от того, что сам сорвался, потянулся и теперь, как дурак, ловит мурашки. Главное, что Никола не считал его дураком, в чем убеждал тихим шепотом о том, что всё-всё-хорошо-ты-прекрасен. У него ведь грудь буквально разрывало в тот момент от гордости, от нежности, того, что это всё это для него. Он понимал, что его мальчик созрел внутри, до самой костной глубины полнился осознанием своих желаний. И этот его поток прикосновений не порыв разбалованного лаской, а не истерика, а выбор. Простыня скомкана, их тела скользили друг о друга в смеси пота, жара и чего-то нового, куда более хрупкого. Илья вспоминал потом, как Никола наклонился, провел ладонью от его груди вниз, ловя сладкую дрожь под вздымающимися ребрами, под каждым движением пальцев от пупка и ниже и просто… замер, будто не веря, что может прикасаться к нему так. А Илья, с красными ушами, с полузакрытыми глазами, поднимался ему навстречу, потому что жаждал этих касаний, как голодный. Тогда Нико почтительно не стал торопиться. Прижимал его крепче, целуя каждый сантиметр его кожи, пока тот извивался, пока его тонкие руки искали, куда бы вцепиться: в плечи, в простынь, в шею. Его бедра, почти неприлично требовательные, поддавались ближе и член, влажный от смазки бился между ними, блестел в мягком свете лампы. Ковач сжал его в ладони медленно, снизу вверх, услышал этот стон, первый, открытый, уязвимый... И почувствовал, как Илья под ним натурально задрожал. Господь. И Нико с тогда чуть наклонился, поцеловал его медленно, жадно, с легким подрагиванием губ, как будто боялся спугнуть, предвкушая последующие действия, потому что смазка с бутылька уже текла по пальцам. — Всё хорошо? – звучит скользнув губами по скуле, по уху, пока первый палец проминает первое сопротивление. — Потерпи, потерпи, еще немного. – когда второй растягивает сильнее. Но куда там терпению, если это: — Пожалуйста, Никола-а… ...звучало лучше всех молитв. Никола, дрожа, натянул презерватив, обильно смазал член и, когда прижался к входу, Илья тихо выдохнул. Тело его дернулось, но не сдвинулось ни на миллиметр. Он был готов. Весь в этом моменте такой раскрытый, влюблённый, страшно красивый в своей наготе и принятии. Нико входил медленно. Плотно. Тесно. Его член раздвигал горячие, пульсирующие мышцы, и всё, что он чувствовал было то, как Илюша впивается ногтями в его спину, как выгибается навстречу, впуская глубже, сильнее. — Бля… – звучавшее тогда где-то в плече, пока жар лба обжигал кожу. — Не останавливайся, – прерывистое в ответ. Движения были вязкие, медленные. Ковач, кажется, терял себя. Он не просто трахал, он входил в него, снова и снова, сдерживаясь, чтобы не навредить от желания, что распирало живот, скапливалось в основании члена и рушило остатки самообладания. Он смотрел, как у мальчишки западает грудь, как торчат соски, как слёзы едва не выступают на глазах от невозможно-нового-большого количества ощущений. Он говорил какую-то хрень о том, какой он славный, кажется, что-то даже о любви. Боже, надеюсь ты простишь ему его грехи... И дашь сил на новые. А Илья был в состоянии неземного блаженства и агонии одновременно: с открытым ртом, с дрожащими ногами, обвившими его бёдра, с членом, пульсирующим между животами, что потом оказался в широкой ладони. — Боже, Нико… – жалобное, — я… я не выдержу. — Давай, малыш, — срывается с губ. И он не отводил взгляда, когда Илья затрясся, судорожно прижался, сжал его внутри так, что у Николы перед глазами белая пелена встала. Сперма горячим залила их животы, пока он кончил с громким, коротким, отрывистым почти-всхлипом. А Нико, позволив себе всего пару толчков, дабы не грузить в первый раз чужое тело, секундами позже. Глухо, с проклятием, вжавшись до упора в эту потрясающую узость, чувствуя, как всё в нем разливается теплом, болью и бесконечным счастьем. Он остался внутри. Сжал лицо Ильи в ладонях. Поцеловал. — Ты мой, – шепнул. И всё. От этого момента, - и во веки веков, аминь, - каждое прикосновение вне и во время секса закрепляло: «ты — мой». «я — с тобой». «я выбираю тебя». Илья ложился на Николу вечером, утыкаясь носом в его шею, и тот гладил его спину, водя пальцами вдоль позвоночника, медленно, размеренно, будто и правда дышал через другую кожу. А Ковач… Ковач любил его касаться. Ловил каждый момент, когда Илья просыпался и тянулся к нему вслепую, как бы ища путь к теплу сам, потому что знал, что чужие руки его обеспечат. Лёгкие, сонные поцелуи, пальцы, скользящие по бедру, тепло под одеялом, их дыхание. Прикосновения за много лет стали всем: обещанием, извинением, просьбой, признанием, лаской, желанием, иногда жадностью, иногда нежностью, иногда играли роль слов, которые трудно было произнести, иногда тем, от чего у Ильи подкашивались колени, а у Нико перехватывало горло. И если когда-то всё началось с неловкого, случайного касания к руке… То теперь каждый их вечер превращался в ебанутый акт голодного поклонения, где эти самые руки говорили вместо них. И, честно говоря, ничто тогда в комнате не звучало правдивее.