Искусство стоит трупа

Фрэнк стоял на коленях на холодном кафельном полу ванной. Его джинсы, пропитанные грязью улиц, намертво прилипли к коже. Перед ним, прислонившись к стенке старой чугунной ванны, сидел Джерард. Вода, от которой сводило мышцы, подступала к его поясу. Его взгляд был остекленевшим, устремленным в никуда, пальцы судорожно сжимали шприц, уже полный мутной жижи. Это был не просто наркотик — это был его билет в один конец. Алхимический коктейль из опиатов, кетамина и растолченных в пыль галлюциногенных грибов. — Мне нужно увидеть изнанку, Фрэнки, — прошептал Джерард, и его голос был похож на скрип ржавой двери. — Настоящее искусство пишут на внутренней стороне кожи. Мне нужно умереть, чтобы нарисовать это. Мысли Фрэнка путались, как провода под напряжением. Он снова лезет в эту дыру. Снова. А я... я буду держать его за ноги, чтобы он не провалился совсем. Или пойду за ним? Он видел, как игла входит в синеватую вену на сгибе локтя Джерарда. Видел, как его зрачки расширяются, поглощая весь свет и все сознание. Тело Джерарда обмякло и рухнуло вперед. Фрэнк поймал его, не давая уйти под воду, и уложил в ванну. Лед плавали вокруг его тела, как айсберг вокруг тонущего корабля. И вот здесь начиналось его тайное, извращенное таинство. Пока Джерард уплывал в свои небытийные миры, Фрэнк оставался дежурить на суше. И с каждым разом это дежурство становилось все порочнее. Он смотрел на обмякшее тело, на полуоткрытый безвольный рот, на бессильно раскинутые руки в могильно-холодной воде. И это зрелище, этот образ живого трупа, вызывало в нем приступ животного, почти неконтролируемого возбуждения. Его член твердел, упираясь в грубую ткань джинсов, пульсируя тупой, навязчивой болью. Он сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь сдержать этот стыдный, дикий позыв. Но он не хотел, чтобы этот позыв проходил. Он лелеял его. Вот он передо мной, совсем беззащитный, — проносилось в голове, и мысль обжигала, как первый укол метадона. — Абсолютно мой. Никто его не отнимет. Ни лейбл, ни фанаты, ни его ебаная шиза. Только я. Он для них — голос, для меня — просто тело. Холодное. Почти мертвое. Фрэнк снова и снова ловил себя на этом кощунстве, и это сводило его с ума. Ему нравилась эта игра. Нравилась грань, через которую они переступали. Джерард искал вдохновение в смерти, а Фрэнк находил его в этом акте обладания — не человеком, а куклой, своей вещью. Он ждал этого момента с того самого дня, как Джерард впервые предложил ему это. Ждал того сладостного мига, когда ему придется быть жестоким, чтобы встряхнуть его. Грубым, чтобы привести в сознание. Когда их секс станет не просто наслаждением, а актом творения. Время шло. Джерард не дышал. Вернее, дышал так редко, что это было еле заметно. Фрэнк схватил его за волосы, грубо прижался к его остывшим губам, пытаясь вдохнуть в него жизнь. Но поцелуй оставался безответным. Паника остро кольнула под ребрами, но где-то глубоко внутри, под слоем страха, он этого и хотел. Вернись. Вернись, ублюдок. Я тебя не отпущу. Ни в рай, ни в ад. Я растерзаю тебя, но верну. Он с силой дернул Джерарда, пытаясь вытащить его из ледяной воды. Тот, мокрый и скользкий, вывалился на кафель и ударился головой о бортик ванны. Послышался тупой, мокрый щелчок. Из рассеченной брови потекла длинная багровая линия. — Я тебе сказал, вернись! — крик сорвался на хриплый полустон. В нем перемешались отчаяние, ярость и подавленное наслаждение от обладания. Джерард ахнул. Глубоко, как утопающий, которого только что откачали. Его взгляд, полный ужаса и экстаза, уставился на Фрэнка. Он захохотал, захлебываясь собственными слюнями и воздухом. — Червь... большой, белый... он заполз... — он давился словами, хватая Фрэнка за плечи. — А ты... ты выжег его... Я чувствовал жар... Он рванул Фрэнка к себе, и их губы снова встретились в поцелуе. Но теперь это была не просьба, а приказ. Теперь в этом чувствовалась ярость. Голод. Джерард, все еще дрожащий и мокрый, расстегнул ширинку Фрэнка и достал его член. Да. Вот сейчас. Вот он, — промелькнуло у Фрэнка в голове, и последние остатки его выдержки испарились. Его тело, пылавшее от долгого ожидания, встретилось с прикосновением кожи, холодной, как утопленника. И этот контраст обрел их глубокий смысл. А затем Джерард опустился. Он взял член в рот, Фрэнк откинул голову назад, упираясь затылком в холодный кафель стены. Из его горла вырвался стон. Он смотрел, как его член, исчезает и появляется во рту Джерарда. Ему казалось, что от этого контраста жизни и смерти, его плоть действительно дымится. Он ищет вдохновение. Здесь. Во мне. В этом дерьме. И я ему его даю. Я — это его муза, его палач и его мессия. Эта мысль, грязная и абсурдная, окончательно добила его. Он схватил Джерарда за волосы, уже не сдерживаясь, и начал двигать бедрами, вгоняя себя в эту горячую, но все еще мертвенную влажность. Каждый толчок был напоминанием и утверждением: Я жив. Я жив, а ты был мертв. И я имею тебя, потому что вернул. Ты мой труп. Мой прекрасный, оживленный труп. — Сильнее, — успевая молить в паузах Джерард. По его подбородку стекала слюна, смешанная с кровью, стекавшей по лицу. Его глаза горели нечеловеческим огнем. — Я почти вижу... цвета... Фрэнк не сдерживался больше, и границы его я стерлись. Оргазм накрыл его волной, мучительной, как катарсис, — болезненное извержение всей накопившейся боли, страха и одержимости, на миг вернувшее его к жизни через саморазрушение. Они лежали на кафеле, тяжело дыша. Две сломанных души в ванной комнате. Фрэнк, глядя в потолок, понимал — ему не нужен был просто Джерард. Ему нужен был этот ритуал. Этот момент, когда искусство, смерть и его самая темная, похотливая часть сливались воедино. В один огненный, дымящийся от боли и экстаза взрыв.

***

Адреналин и жаркая волна после оргазма отступили так же быстро, как и накатили. Остался лишь холод, который пронизывал до костей. Фрэнк почувствовал это первым. Пронизывающая сырость помещения пропитала его джинсы и футболку, прилипнув к коже. Мышцы свела дрожь, мелкая и неконтролируемая. Зубы застучали. Он обхватил себя руками, пытаясь сохранить остатки тепла, но это было бессмысленно. Они лежали в луже воды, от которой немело все тело. Но Джерард, казалось, ничего не чувствовал. Опиаты, смешанные с кетамином и грибами, выжгли в нем все рецепторы. Его нервная система была перегружена сигналами из параллельных вселенных, где не было таких понятий, как «холод» или «дискомфорт». Он лежал на спине, глядя в потолок. Его зрачки были с иголку, которые судорожно метались из стороны в сторону, словно пытаясь сбежать с его лица. Казалось, еще немного, и они взорвутся, разорвав радужную оболочку, или просто вывалятся на кафель, как две стеклянные бусины. — Х-холодно, — выдохнул Фрэнк. Джерард повернул к нему голову. Его взгляд был пустым и в то же время наполненный видениями. — Холод? — переспросил он, и его голос звучал отстраненно, как будто проходил сквозь слой толстого стекла. — Это не холод. Это... пустота между нотами. Она черная. И звенит. Внезапно он резко поднялся. Его движенья были рваными, ломаными, как у марионетки. Он был совершенно голый. Его бледная кожа, испещренная царапинами, отливала синевой в тусклом свете лампы. Казалось, он должен был замерзнуть насмерть, но он вел себя так, будто стоял под палящим солнцем Аризоны. — Вы слышите? — крикнул он в пустоту, обращаясь не к Фрэнку, а к кому-то невидимому. И тут же, не дожидаясь ответа, рванул к выходу из ванной. К двери, ведущей в главный зал, где сидели ребята из группы. Фрэнк, все еще дрожа, с трудом поднялся на ноги. Он поплелся за ним, чувствуя, как ледяная вода с его одежды стекает за шиворот. В главном зале их ждала отдельная реальность. Боб, сидя в углу за барабанной установкой, отбивал монотонный, похоронный ритм. Выражение его лица было отстраненным. Рэй сидел на полу со скрещенными ногами, совсем как ребенок. Он тушил окурок о паркетный пол, украшенный полосами в виде паутины. Майки возился с камерой, снимая все вокруг, будучи в лизергиновом трипе. И вот в этот почти медитативный хаос ворвался Джерард. Голый, мокрый, с кровью на виске и безумными, бегающими мелкими зрачками. Он замер посреди комнаты, его пробивала крупная дрожь, но не от холода, а от химического шторма внутри. — Вы слышите это? — крикнул он, и его зубы стучали, выстукивая тот самый ритм, что отбивал Боб. — Это мой пульс... или его? Ааааааах... Он указывал дрожащим пальцем то на свою грудь, то в сторону Боба. — Бля, Джерард, — крикнул он без тени издевки, с искренним творческим интересом, — повтори этот предсмертный хрип. Тот, что был только что. Для «Mama». Это будет гениально. Просто замри и хрипни, хорошо? Рэй, сидя на полу, тяжело вздохнул. Он потянулся к своей гитаре, безучастно провел пальцем по струне. — Парни, я все понимаю, — сказал он, и в его голосе звучала усталая покорность судьбе, — искусство, видения, вся эта... херь. Но нельзя ли... э-э-э... чуть менее громко заниматься творчеством? Я тут новый рифф придумал, а сквозь ваш экзорцизм не слышно басовую струну. Она должна дышать, понимаете? Фрэнк прислонился к дверному косяку, наблюдая за этой сценой. Его все еще трясло от холода, но на смену страху пришло что-то другое — острое, щемящее чувство странной нормальности. Его голый, безумный пророк в центре зала, барабанщик-машина, режиссер-документалист под кислотой и басист, озабоченный акустикой в аду. Это был их состав. Их химический роман. И он, Фрэнк Айеро, был и частью шоу,но еще и его главным зрителем. И это было прекрасно в своем уродливом, невыносимом абсурде. Джерард, все еще голый и трясущийся, уставился на Рэя с таким видом, будто тот только что изрек величайшую истину всех времен. Его зрачки, два черных вихря, на секунду замерли, впитывая звук. — Дыш-ш-ш-ш-шать? — прошипел он, и его голос был похож на скрип несмазанных шестеренок. — Ты хочешь, чтобы она дыш-ш-шала? Я... я могу помочь. Я слышал, как дыш-ш-ш-шит пустота. Она... она свистит. Он сделал шаг к Рэю, но его ноги подкосились, и он рухнул на колени. Фрэнк инстинктивно рванулся вперед, подхватывая его, но не удержался и упал вместе с ним на пол. Они оказались в груде переплетенных конечностей — Фрэнк все еще в мокрой насквозь и холодной одежде. И Джерард — абсолютно голый, его кожа ледяная, как у покойника. Дрожь, наконец, начала пробиваться и сквозь его наркотический барьер мелкая, судорожная, будто по его нервам били током. — Х-холодно, Джерард, — выдохнул Фрэнк прямо в его ухо, прижимаясь к нему всем телом, пытаясь отдать свое жалкое тепло, которого почти не осталось. — Блядь, как холодно. Майки, не отрывая камеры от глаза, медленно присел на корточки, снимая эту сцену снизу. —Идеально, — пробормотал он. — Просто... человечно. Голод, холод и рок-н-ролл. Ларри Кларк рыдал бы от восторга. — Может, ему хоть свитер надеть? — раздался голос Боба. — А то он сейчас реально загнется. И нам потом новые демки записывать не с кем будет.

***

Опийный ступор сменялся кетаминовой диссоциацией, разжигаемой психоделиками. Джерард оторвал лицо от груди Фрэнка и отстранился. Его глаза были стеклянными, но в них появилась странная, отстраненная ясность. — Фрэнки, — прошептал он, и его дыхание было холодным, как могильный ветер. — Мои кости... они стали из хрусталя. Если я пошевелюсь, они треснут. А внутри... — он закатил глаза, пытаясь заглянуть в самого себя, — внутри у меня аквариум. И там плавает... тот самый червь. Он смотрит на меня. Фрэнк притянул его еще ближе, почти удушая в объятиях. Его собственная дрожь начала стихать, вытесненная жаром странной, собственнической нежности. Он был единственным, кто понимал этот бред. Единственным, для кого эти слова были не безумием, а поэзией. — Ничего, — хрипло прошептал Фрэнк в его спутанные волосы. — Я его достану. Убью его. Как в тот раз. Помнишь?

***

Фрэнк очнулся первым. Его тело ныло, каждая мышца кричала о протесте. Он лежал на полу в одной из комнат, прижавшись спиной к стенке дивана. Джерард в одном свитере, спал, свернувшись калачиком у него на ногах, как раненое животное. Его дыхание было хриплым, прерывистым, лицо в синяках и ссадинах казалось восковым в утреннем свете. Фрэнк не двигался, боясь потревожить это хрупкое, химически вызванное спокойствие. Память возвращалась обрывками, как кадры из дурного сна. Крики Джерарда, его голое тело на холодном полу, безумные глаза... и свое собственное возбуждение, смешанное со страхом и животным инстинктом обладания. Теперь, в трезвом (относительно) свете дня, это воспоминание вызывало не стыд, а странную, горькую гордость. Он прошел через это. Они оба прошли. И он все еще здесь, со мной. Фрэнк осторожно провел рукой по спутанным волосам Джерарда. Они были липкими от вчерашнего дня. Джерард зашевелился. Его веки затрепетали, а затем медленно поднялись. Не было мгновенного осознания, нет. Сначала — только пустота. Взгляд был мутным, отрешенным, как после комы. Он смотрел сквозь Фрэнка, сквозь потолок, в какую-то свою внутреннюю пустоту. Похмелье от коктейля было не похоже на обычное. Это был не просто физический разгром. Это был разгром личности. Душа возвращалась в тело по частям, и некоторые из них, казалось, были потеряны навсегда. Он моргнул. Потом еще раз. Медленно, с трудом, в его глазах появилось нечто, отдаленно напоминающее осознание. Он уставился на Фрэнка. — Где... — его голос был тихим, хриплым, лишенным всякой театральности. — Где тот червь? Фрэнк едва слышно усмехнулся. Уголки его губ дрогнули. — Умер, Джей. Я его убил.. Джерард медленно поднял руку, разглядывая свои пальцы, как будто видел их впервые. Затем он потянулся к своему лицу, к корке засохшей крови на виске. Он коснулся ее кончиками пальцев, и по его лицу пробежала судорога. Не боли. Скорее, смутного, дикого воспоминания. — Я... я летал, — прошептал он, и в его голосе прозвучала нота детского изумления. — А потом... ты... — его взгляд наконец сфокусировался на Фрэнке, и в нем мелькнуло что-то неуловимое — признательность? Ужас? И то, и другое. — А потом я, — тихо закончил за него Фрэнк. Он не стал уточнять. Он просто притянул Джерарда ближе, чувствуя, как тот весь напрягся, а затем обмяк, сдаваясь. Его тело было холодным, но под кожей уже начинал пробиваться тот самый, знакомый только им двоим, ток. — Мне страшно, Фрэнки, — выдавил Джерард, зарываясь лицом в его шею. — У меня внутри все разбито. Как хрусталь. — Знаю, — Фрэнк провел рукой по его спине, ощущая под тканью острые лопатки. — Я соберу. Я всегда собираю. Он знал, что это неправда. Он не мог собрать то, что Джерард намеренно разбивал снова и снова в поисках нового звука, нового образа, новой глубины падения. Но он мог быть тем, кто подберет осколки. И кто подаст ему самый острый из них, когда тому снова захочется порезать себе душу во имя искусства. С противоположного конца зала послышалось шуршание. Проснулся Рэй. Он потянулся, зевнул и тут же схватился за голову. — Боже... У меня в черепе будто толпы демонов маршируют, — простонал он, с трудом фокусируя взгляд на них. — Вы... как он? Фрэнк лишь покачал головой, давая понять, что разговоров не будет. Не сейчас. Рэй кивнул с понимающим видом старого солдата, видевшего виды. Он поднялся, пошатываясь, и направился к своей сумке. — Ладно. Тогда просто кофе. Ядреный, черный, как душа грешника. Или как наше будущее. — Он бросил взгляд на спящего Боба. — Эй, Брайар! Подъем! Боб что-то пробормотал во сне, отмахиваясь, как от назойливой мухи. Фрэнк закрыл глаза, чувствуя вес Джерарда на своей шее. Ад закончился. Наступило утро. Но он знал — это лишь антракт. Пауза перед следующим актом их личной пьесы, где боль была сюжетом, наркотики — декорациями, а их исковерканная любовь — единственным, что имело значение в этом гниющем, прекрасном, отвратительном хаосе, который они называли жизнью. И он с нетерпением ждал продолжения.