Блеянье для одного волка

Ноябрь в посёлке всегда пахнет мокрой землёй, дымом и чем-то глухим, будто само небо болеет. Утром, когда шестиклассники тащатся к школе по обледеневшей дорожке, воздух густеет — звуки становятся тише, а шаги осторожнее, словно все уже знают: зима здесь не просто время года, а чей-то длинный, холодный вдох. Рома шёл первым. Он всегда шёл первым. Его походка была дерганой, злой — будто он спорил с холодом, дорожной кашей, всем миром. Куртка на нём болталась — рукава вечно потертые, но упрямо заправленные, чтобы не мешали. Он хмурил брови. Бяша плёлся сбоку, чуть позади. Он шёл неспешно, ступая мягко, будто проверяя, не провалится ли дорога под ним. На лице — то ли спокойствие, то ли лень, но глаза… глаза выдавали другое. Какая-то постоянно тлеющая злость. Злая искра, не такая громкая, как у Ромы, но куда более холодная. — Эй, — буркнул Рома, резко остановившись. — Видел, как Полина выглядела вчера? В новой блузке, ага? Бяша вздохнул. Конечно видел. Он замечал всё, что касается Ромы. Но Полина была отдельной темой. Неприятной. — Видел, — ответил он спокойным, почти ленивым голосом. — И что? Тебе теперь каждое утро отчёт делать, на? — Рот закрой, — огрызнулся Рома, но громкости в голосе было меньше, чем обычно. — Просто сказал. Он отвернулся быстро, будто боялся, что Бяша поймёт что-то лишнее. Бяша усмехнулся уголком губ. Шутка на языке сама всплыла: — Да вижу, тебе понравилось. А она на тебя даже не смотрит, ты заметил? Он сказал это нарочито безобидно, но в голосе прозвучало что-то... Рома резко обернулся. — Пошёл ты. Но уши его чуть-чуть покраснели. И Бяше этого хватило, чтобы внутри неприятно сжалось. Она не смотрит. А Рома — смотрит. Несколько минут они шли молча — только хруст тонкого льда под подошвами и тяжёлое дыхание утреннего тумана. Рома пнул лежащий камешек, будто тот был виноват в покрасневших ушах, а Бяша смотрел на его затылок… слишком долго и слишком пристально. Он поймал себя на этом и резко отвёл взгляд. Смешно. Нелепо. Но внутри шевелилось что-то похожее на застарелый страх — как в ту ночь, когда его мать ходила по дому кругами, шептала кому-то в пустой угол и потом внезапно замолчала, будто её рот кто-то закрыл изнутри. Он прогнал воспоминание. Утро должно быть обычным. Должно. — Она… милая, — пробормотал Рома под нос, будто сам себе. — Ну, ты видел. Бяша покосился на него. Он видел. Слишком хорошо. У Полины всё — нежное. Волосы, как черный шелк, шевелящиеся при каждом шаге. Глаза — чистые как горная река, будто их ничем этот посёлок ещё не испачкал. Даже куртка на ней — аккуратная, гладкая, светлая, не то что их с Ромой вечно помятые тряпки. Она словно не отсюда. Словно из мира, где не пахнет плесенью, не кричат по ночам соседи и не ходят слухи о чёрных гаражах, похищенных детях и странных зверях в лесу. И это раздражало. — Милая? — протянул Бяша так, будто пробует слово на вкус. — Ну… кому как. — А тебе чё, не нравится? — Рома хмуро зыркнул на него. Вот оно. Началось. — Да нормально, на — пожал плечами Бяша. — Только она такая… тонкая. Как веточка. Сломается — и всё. Рома остановился так резко, будто впереди вдруг выросла стена. Морозный воздух вокруг них стал плотнее, словно прислушивался. — Чё? — Рома прищурился, будто услышал оскорбление, но не понял, куда именно целиться. — Ты это к чему сказал? Бяша неспешно остановился рядом. Сунул руки в карманы новой, недавно привезенной черной куртки. Отец в городе. Отец всегда в городе. А если и приезжает — выглядит так, будто его кто-то выжал, высушил и выставил обратно в мир. — К ничему, — протянул Бяша. — Просто… хрупкая она. Посмотри — ветер подуй, улетит. Он сказал это спокойно, но внутри всё стыло. Потому что он видел, как Рома смотрит на Полину. Как будто весь посёлок исчезает, становится серым фоном, а она — центр кадра, светлая точка в темноте. И это было невыносимо. Рома фыркнул, но как-то неуверенно: — Да нормальная она. Красивая. Аккуратная такая… — он смутился, отвёл взгляд. — Чистая. Слово «чистая» прозвучало особенно. Будто Рома сам удивился, что сказал такое. Бяша сжал зубы. Небо сверху будто стало ниже. — Ну да, — протянул он. — Чистая. Как будто и не живёт тут. Не отсиживается у хрущевок зимой. Не слушает, как у тебя батя орёт на мать. Или… — он запнулся, — как моя по ночам с кем-то разговаривает. Ему самому стало мерзко после этих слов. Рома тоже замер. Его плечи дёрнулись — будто кто-то только что грубо нажал на синяк, который он прятал под одеждой. — Не лезь, — Рома коротко, но тихо. — Про мать мою — не лезь. Бяша поднял ладони, будто сдаётся. — Так я и не лезу. Просто говорю, на После того разговора дорога до школы стала какой-то неправильной — будто воздух между ними поменял плотность. Рома шел впереди чуть быстрее, чем нужно, а Бяша — чуть медленнее, чем обычно. И расстояние между ними росло. Незаметно, но уверенно. В течение дня они почти не разговаривали. Только смотрели — мимо друг друга. На большой перемене Бяша всё-таки решился подойти. — Эй, — бросил он, неуверенно, чуть резче, чем хотел. — Слушай мы как-то странно общаемся в последнее время. Ты не думаешь? Рома дернулся, будто его поймали. Взгляд отвел. — Да норм, — буркнул он. — Ненорм, — отрезал Бяша. — Мы же раньше ходили гулять. Ну? Неудобная пауза. Бяша сглотнул — ненавидел такие разговоры. — Может вечером? — он попытался сделать голос нейтральным. — Как раньше. под подъездом посидим или под магазином курнем? Рома помедлил. Но этой секунды хватило, чтобы Бяша почувствовал, как в груди что-то неприятно сжимается. — Ладно, — наконец сказал Рома. — Давай. Бяша чуть моргнул, будто не ожидал, что тот согласится. — Тогда у магазина в шесть? — Угу. Это «угу» прозвучало так… отстранённо, что Бяша едва не передумал. В шесть он стоял возле магазина. Холод пробирал сквозь куртку, фонарь шипел, выдавая жёлтые всполохи света. Он ждал. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Игорь уже знал, что Рома не придёт. Но продолжал стоять — назло себе. Пока где-то со стороны школы не прошли голоса — смех, тихий женский, и мужской, смятый и смущённый. Смех Полины был лёгкий, звенящий, как стеклянная бусинка. Ромин — глухой, тихий, почти чужой. Они шли в другую сторону. Не к Бяше. Бяша медленно опустил голову. Снег размазался под ботинками. В груди неприятно, мучительно заныло, как от старого синяка. Он развернулся и пошёл домой, чувствуя себя так, будто по нему катком проехали. Утро началось ещё хуже. Бяша не сказал Роме ни слова. Не посмотрел даже. Сел на другую парту — к Антону. Антон сегодня был нервный ещё больше обычного — дёргал плечом, будто кто-то стоял у него сзади, сбивчиво шептал себе под нос строки, понятные только ему. Волосы взлохмаченные, глаза красноватые, под ними тени, как синяки. Периодически он тряс упаковку таблеток. Бяшу от самого этого звука передёргивало. Он ценил Антона — правда. Но после недель, месяцев, лет с людьми, которые шептали в стену, ругались с пустотой и смотрели на мир так, будто за каждым кустом — кто-то стоит… у него внутри оставался только один порыв: уйти подальше от всего этого. А отдаляться пришлось от Ромы. Рома пытался что-то спросить — два раза. Но Бяша мимо прошёл. Как будто Ромы не было. Рома хмурился, огрызался на всех подряд, подставку под мел сломал — но к Бяше снова не подошёл. И домой они тоже не пошли вместе. Полина вышла с ним за ворота школы. Шла рядом, а Рома слушал её внимательно, как будто каждое её слово стоило золота. Бяша только смотрел им вслед и сжёвывал внутри злость. Горькую, как прошлогодний лёд. Он шёл домой один. Снег скрипел громко, злым железным звуком. — Слепой, — буркнул он, пнув валяющуюся у канавы половинку кирпича. — Она ж тебя крутит. Глаза открой, дурень. Вчера игнорирует тебя и за Антоном бегает, а сегодня тебе подлизывает, на. Бяша плюнул в сторону обочины. — Пусть бы хоть раз подумал башкой, а не… — но мысль порвалась. Даже внутри его слов не хватало на то, что бурлило. Бяша остановился на повороте, где тропинка уходила в частный сектор, и выдохнул так резко, будто с паром хотел выгнать всю злость. Но злость не уходила. Она стелилась под ребрами, распухшая, тяжёлая. Ему казалось, что весь посёлок сегодня против него: серые дома, кособокие заборы, даже грязный снег, который хлюпает под ногами — всё раздражало. Но больше всего — мысль, что Рома сейчас идёт где-то рядом с Полиной, слушает её, улыбается ей. Ей. Не ему. — Тупой… — процедил Бяша сквозь зубы. — Какой же ты тупой, Рома. Он снова пнул снег, и тот разлетелся мелкими ледяными крошками. Забрызгал штанину. От злости он даже не заметил, что руки дрожат. Он прошёл ещё метров двадцать по переулку, где всегда было темнее, чем надо. Деревья стояли голые, похожие на чьи-то вытянутые пальцы. Сырая тишина звенела в ушах. Бяша шёл быстро, почти не дыша, будто пытался уйти от мыслей — но мысли догоняли. — Да пусть бы он хоть раз увидел, что она его использует… — он говорил вполголоса, будто боялся, что кто-то услышит. — Хоть раз. Она ж только и делает, что смотрит ему в глаза своими… искусственными. Он махнул рукой. — Идиот. Идиот… ИДИОТ. Он остановился возле старого столба, обмотанного порванными объявлениями, и сжал кулаки так, что костяшки побелели. Мысли лезли дальше, глубже, неприятнее. «Хотя я ж не педик, чтобы ревновать его…» Эта фраза вспыхнула в голове так внезапно, что он сам поморщился. «Не ревную я. Просто… обидно. Он со мной время стал меньше проводить. Как будто…» Он цыкнул языком, посмотрел в сторону дороги, куда ушёл Рома. «Как будто распадается легендарная команда Вольтрона. Вот и всё. Бесит просто. Променял долгую дружбу на девушку, с которой ниче серьезного не выстроишь, поэтому меня так и корёбит» Он махнул рукой, будто хотел отмахнуться от собственных мыслей. — Да пошло оно всё, — пробормотал он и пнул лежащий рядом кусок льда, который разлетелся на мелкие осколки. Бяша чувствовал себя глупо, раздражённо, будто весь мир смеялся над ним. И чем сильнее он пытался убедить себя, что это не ревность, тем хуже становилось. Он уже собирался свернуть во двор, когда за спиной что-то хрустнуло. Снег. Бяша обернулся резко, налившись раздражением: — Чё надо?.. Но позади никого. Лишь белая тропинка и ряды домов. Ничего. Слишком пусто даже для уж больно снежного дня. — Послышалось, наверное, — пробормотал он и уже ступил на ступеньку к крыльцу. То, что случилось дальше, произошло слишком быстро. Сзади мелькнула тень — и чья-то рука резко, крепко, почти больно схватила его под грудь, прижав к себе. Вторая рука — чёрная перчатка — метнулась к лицу. — Эй! Ты чё— Бяша дёрнулся так резко, что капюшон съехал на глаза. Но к носу уже поднесли что-то холодное, пахнущее странно — резкий, сладко-химический запах, будто гниль смешали с лекарствами из больницы. Бяша попытался рвануться назад, наотмашь ударить локтем — но мышцы повели себя странно. Словно стали ватными, ленивыми, не его собственными. В глазах потемнело, звуки стали глухими, будто кто-то приложил подушку к ушам. — Погоди… — слова выходили сипло, рваными кусками. — Отпусти… дебил… Но тот, кто держал его, не говорил ни слова. Только тёплое дыхание за ухом. Пахло чем-то железным. Сырой шерстью. Снегом, который никогда не тает. Ноги Бяши подломились. Колени ударились о ледяной настил крыльца. Руки остались висящими — мозг отдавал команды, но тело слушалось всё меньше. Мир медленно переворачивался, как будто он падал в чёрную воду, густую, бездонную. В глазах начало двоиться — край дома качнулся, фонарь превратился в длинную размытую полоску света. Черная перчатка закрыла ему рот. Бяшу потянули назад, в переулок. За дом. За изгородь.