Идеальный шиноби

Мои первые мгновения в этом мире прошли в руках людей в масках, их прикосновения были клиническими, их присутствие — отстранённым. В тот момент, когда они унесли меня из родильной комнаты, я понял, что это не обычное младенчество. Ни тепла, ни утешающих голосов — только тишина, долг и эффективность. Они поместили меня в комнату, которая была немного больше тюремной камеры. Примерно три на три метра, по моим подсчётам. Стены, построенные из армированного бетона, были тёмно-серыми и холодными, лишёнными каких-либо изъянов. Мои глаза быстро привыкли к тусклому свету наверху — единственному потолочному светильнику, слабому, едва достаточному для освещения всего пространства. Он отбрасывал тени в углах, создавая гнетущую атмосферу. Пол был твёрдым, либо металлическим, либо каменным, но покрытым тонким соломенным матом. Мера для поглощения влаги и поддержания базовой гигиены, не более того. Единственной мебелью в комнате были простой футон с обычным белым одеялом и деревянный стол с одним стулом. Минимализм. Функциональность. Лишённое излишеств. Было ясно, что это не детская для новорождённого — это было постоянное жилое пространство. Я буду расти здесь. На каждой стене я заметил листы бумаги, на каждом из которых были символы и текст. Те же самые знаки, которые я видел в родильной комнате. Узоры важны. Повторение означает значимость. Они не были декоративными. Если они были размещены в обоих местах, то они служили какой-то функции. Некое сверхъестественное влияние, возможно. Но без взаимодействия всё, что я мог делать, — это строить гипотезы. Это была вся полнота моего мира. Запечатанное, искусственное существование. Время шло структурированным, механическим образом. Каждые три часа дверь открывалась, и фигура в маске — всегда одна и та же — входила. Медсестра, предположительно. Она никогда не говорила, никогда не колебалась. Её рутина была точной: покормить, убедиться в стабильности, уйти. Молоко, которое она давала, было необычным. Плотнее стандартной детской смеси, вероятно, обогащённое белками, жирами и витаминами сверх обычных человеческих диетических потребностей. Тот факт, что они намеренно разрабатывали оптимальное питание, означал, что физической подготовке уделялся приоритет. Им не нужен ребёнок. Им нужен результат. Данзо никогда не входил в комнату. Ни разу. Это было ожидаемо. Такая фигура, как он, не будет заниматься повседневными нуждами эксперимента. Его внимание было сосредоточено на результате, а не на процессе. Я также не покидал комнату с момента своего прибытия. Ни окон. Ни вентиляции, которую я мог бы увидеть. Ни воздействия солнечного света, свежего воздуха или каких-либо стимулов окружающей среды. Сенсорная депривация? Нет. Это помешало бы развитию. Они контролируют переменные. Сводят внешние влияния к минимуму. Такие роскоши, как природа или свежий воздух, не будут частью моего существования. Монотонность этого цикла могла бы быть невыносимой для обычного младенца. Плач был бы естественной реакцией на дистресс. Но я не плакал. Ни разу. Плач — это реакция, предназначенная для того, чтобы вызвать заботу. Здесь нет никого, кто будет заботиться. Следовательно, это неэффективное действие. Первым шагом в моём процессе адаптации было понимание языка. Текст на стенах использовал знакомые символы — кандзи, хирагану и катакану. Это предполагало, что разговорный язык, вероятно, был японским или его близким вариантом. Однако одного чтения было недостаточно. Без произнесённых слов я не мог подтвердить фонетику, синтаксис или диалектические различия. Только во время обычного кормления я услышал первую часть произнесённой речи. Охранник ждал снаружи, когда медсестра ушла. Его голос был слишком приглушён, чтобы разобрать вопрос, но ответ медсестры был ясен: — Рост чакры оптимален. Чакра. Это слово имело значение. Не только в контексте этого мира, но и в моём предыдущем понимании. В духовных традициях индуизма, буддизма и джайнизма чакра относится к энергетическим центрам внутри тела — точкам, которые регулируют духовное и физическое благополучие. Санскритский перевод чакры — «колесо» или «круг», символизирующий поток энергии через тело. Здесь медсестра использовала это как параметр здоровья. Измерение. Это означало, что чакра была не просто философским понятием — она имела осязаемую, измеримую форму. Учитывая мои обстоятельства, наиболее подходящей параллелью была бы индуистская интерпретация: чакры как регуляторы физической, эмоциональной и духовной энергии. Если это так, то в этом мире основным фактором, определяющим способности человека, была не просто физика, а само развитие чакры. И поскольку охранник конкретно спросил о росте моей чакры, это подразумевало, что эта метрика имела большую ценность, чем моё общее физическое состояние. Сила, интеллект, мастерство — всё вторично. Чакра — единственная характеристика, которая действительно имеет значение. Хотя моё тело всё ещё было в младенчестве, это не было причиной бездействовать. К концу первого месяца я начал контролировать свои конечности. Небольшие движения — сгибание пальцев, перемещение ног. Мой двигательный контроль развивался, как и ожидалось. Следующим логическим шагом была тренировка. Сила хвата была моей первой целью. Сжимать пальцы в кулак, удерживать напряжение, затем отпускать. Повторять. Развитие мышц на этой стадии было медленным, но это был единственный доступный мне путь. Тело — это машина. Оно адаптируется к стрессу. Была ещё одна вещь, достойная внимания. Иногда, когда медсестра или охранник входили в мою комнату, я чувствовал что-то другое. Изменение присутствия. Это было нечто невидимое или неслышимое — скорее инстинктивное распознавание невидимой силы. Колебания в чакре? Если чакра была источником энергии, связанным с состоянием человека, то изменения в эмоциональных или физических условиях могли изменить её интенсивность. Это было самым рациональным объяснением. Но без дополнительных данных это оставалось неполной теорией. Тусклый свет надо мной слабо гудит, его свечение едва достигает углов моего замкнутого мира. Это место, моя так называемая комната, остаётся неизменным — холодное, неуступчивое, пространство, созданное для функциональности, а не для комфорта. Прошло три месяца. Время, хотя его трудно измерить без внешних стимулов, течёт в предсказуемом цикле кормлений, наблюдений и тишины. Язык медленно начал принимать форму в моём разуме. Сначала только фрагменты — резкие, прямые команды, произносимые военным тоном. Люди в масках эффективны, говорят только тогда, когда это необходимо. Но в эффективности появляются закономерности. Теперь я узнаю достаточно, чтобы подтвердить, что этот язык, действительно, почти идентичен японскому. Параллельная вселенная? Историческое расхождение? Или что-то гораздо менее естественное? Я рассматриваю вмешательство Шибая. Если он перенёс меня в этот мир, переписал бы он и язык? Вживил бы знакомую структуру, чтобы облегчить переход? Мысль интригует, но не имеет цели. Пока что я отбрасываю её. Гипотеза без доказательств бесполезна. Я пытаюсь говорить. Воздух выходит из моих лёгких, формируя звук, но не слова. Мои недоразвитые голосовые связки предают меня. Ожидаемо, но раздражает. Я вздыхаю про себя. Вместо этого я сосредотачиваюсь на физическом развитии. Ползание началось раньше, чем ожидалось, но неэффективное движение неприемлемо. Я совершенствую его, минимизируя ненужные усилия. Сидение без поддержки следует вскоре. Контроль над моим собственным телом ограничен, но неуклонно улучшается. А потом есть они. Есть и другие. Я слышу их, их шаги за моей дверью, их присутствие неестественно меняется. Воздух меняется, когда они проходят — плотный, утяжелённый, как будто что-то за пределами физического мира задерживается вокруг них. Этот мир не следует тем же законам, что и мой. Это ясно. Требуется эксперимент. Ровно за одну минуту до моего запланированного кормления я осторожно ломаю свой собственный палец, выкручивая его в неестественное положение. Боль вспыхивает — тупое, контролируемое ощущение. Ожидаемо. Теперь я жду. Дверь открывается. Медсестра в маске входит, её движения точны. Она не колеблется, когда видит мою руку. Без слов она кладёт свою ладонь на неё. Свечение. Мягкий зелёный свет окутывает мой палец, пульсируя нежно. Тепло, покалывание — ощущение незнакомое, но странно методичное. Давление нарастает в месте перелома, как будто что-то восстанавливается изнутри. Затем — внезапная прохлада. Боль исчезает, заменённая лёгким дискомфортом, странной усталостью в мышце. Последний зуд — признак быстрой регенерации тканей. Я наблюдаю за всем. Перелом, который должен заживать неделями, исцелился за секунды. Никаких медицинских инструментов, никакой внешней помощи — только энергия. Биологически невозможно. Если только... Чакра. Это не просто сверхъестественная мистика. Это напоминает вторичный метаболический путь, интегрированную биологическую функцию. Тело, по своей конструкции, кажется, использует эту энергию для исцеления. Если это так, то её применение должно выходить за рамки простого восстановления после травм. Если чакра является измеримым параметром здоровья, то... как далеко простирается её влияние? Она уходит. Но прежде чем уйти, она колеблется. Всего на мгновение. — Я никогда не встречала ребёнка, который не плакал... Ни разу с тех пор, как стала ирьенином, — бормочет она, почти про себя. Затем, после паузы: — Ты и вправду сын Данзо-самы. Она выходит. Ирьенин. (В оригинале медик-ниндзя, но для более привычного звучания будет заменяться на "ирьенин") Новый термин. Контекст предполагает медицинскую профессию, но «ниндзя» (медик-ниндзя) подразумевает что-то большее — бой, дисциплину. Военная структура с выделенным медицинским подразделением. Я откладываю это для последующего анализа. Изменения происходят постепенно. Люди в масках больше не остаются постоянными. Сменяющийся персонал заменяет моих опекунов, их присутствие сменяется без привязанности. Интервалы кормления увеличиваются — три часа становятся пятью. Эффективность за счёт рутины. Изменение в расписании не случайно. Оно просчитано. Обучение? Управление ресурсами? Или проверка? Проверка подразумевает наблюдение. Наблюдение подразумевает намерение. И затем, однажды, Данзо прибывает. Его присутствие удушающее. Не в буквальном смысле, а в том, как сила витает в воздухе вокруг него. Он не излучает тепло или авторитет в традиционном смысле. Нет. Присутствие Данзо — это тяжесть — гнетущая сила, которая требует подчинения. Он стоит передо мной. Его выражение лица — нечитаемое. Я не смотрю ему в глаза. Ребёнок, который смотрит слишком пристально, — это аномалия. Аномалия вызывает вопросы. Вопросы вызывают осложнения. Вместо этого я слегка поворачиваю голову к стене, притворяясь незаинтересованным. Секунды проходят в тишине. Затем он говорит. — Неудача неприемлема. Ах. Ещё одна галочка в списке сравнений. Параллель между этим человеком и моим бывшим отцом почти забавна. Та же самая жёсткая философия. Тот же холодный прагматизм. Доктрина, построенная на абсолютной эффективности. Было бы смешно — если бы не последствия. На мимолётное мгновение в моей голове проносится абсурдная гипотеза. Может ли это быть... он? Мы оба умерли в один и тот же момент. Теоретически, одновременная реинкарнация возможна. Но доказательства не подтверждают это утверждение. Во-первых, моя внешность осталась неизменной. Если бы это был действительно мой бывший отец, он узнал бы меня немедленно. Он заговорил бы со мной с того момента, как я родился, разрабатывая стратегию с первого же вдоха. Во-вторых, амбиции. Если бы мой бывший отец попал в этот мир, он не был бы просто военным стратегом, спрятанным под землёй. Он бы уже прорвался через политическую структуру, захватил бы контроль, переписал бы всю систему, чтобы она соответствовала его собственным целям. Человек, которого я когда-то знал, не просто существовал в рамках. Он создавал их. И последнее... эстетика. Если бы мой бывший отец контролировал это учреждение, эта подземная тюрьма была бы белой. Холодной, стерильной, чистой эффективностью. Тот факт, что она остаётся тёмной, промышленной, неизменной, является достаточным доказательством. Это Данзо. Не он. Я отбрасываю эту мысль. Тем не менее, присутствие Данзо здесь вызывает свои собственные вопросы. Его возраст — от сорока до пятидесяти — делает время моего рождения необычным. Ребёнок, родившийся на этом этапе его жизни, — это не случайность. За этим стоит намерение. Но что? Инструмент? Преемник? Эксперимент? Это не имеет значения. Пока. А пока... я наблюдаю. Я жду. Я учусь. И со временем... я пойму.