Конспекты

Виктору нравился полёт мысли. Его искренне восхищал процесс поиска, разносторонние завихрения идей, их переплетения и столкновения. Да, ему нравилось наблюдать за людьми в процессе мышления, но куда больше его щекотали записи от руки и толстые многотомные книги. Письменность есть сублимация гигантских смыслов в значки, которые мелкой крошкой высыпаются на страницы и могут передать эти смыслы через года, через века, через поколения... или через разные этапы жизни профессора Хеймердингера, чтобы он мог оглянуться на них и похихикать. Первый раз это случилось в обители Синджета. Виктору было двенадцать лет. Синджет вручил ему учебник по биомеханике, и — что это была за книга! Крупная, в твёрдом переплёте, тёмно-синяя, буквы изящно выгравированы на обложке, а вокруг них — золотистая окантовка. И ведь это только обложка! Стоило Виктору отворить книгу, как в глаза бросились схемы, чертежи, списки и, конечно, буквы, буквы, ещё буквы — множество крошечных значков. Виктор начал читать. Читал долго. И в какой-то день, остановившись на десятом параграфе, закрыл книгу — и засмотрелся на неё. Не до конца отдавая себе отчёт в собственных действиях, Виктор сглотнул, воровато спрятался в своей коморке, сжал книгу двумя руками и почувствовал, как напряглись мышцы и участилось дыхание. Он сжал книгу покрепче, представил, сколько труда было приложено для её создания, и лёгкое натяжение ткани штанов не заставило себя долго ждать. Сомнение быстро испарилось, и Виктор, продолжая сжимать книгу левой рукой, опустил правую вниз. Раньше у него уже доходило не раз до мастурбации, но мастурбировал он на какие-то абстрактные идеи, а не на что-то конкретное. Но теперь у него был этот учебник по биомеханике. Виктор начал медленно, потирая обложку книги большим пальцем, одновременно приспуская штаны и слегка поглаживая головку пальцем другой руки. Уже немного задыхаясь от восторга, он распахнул книгу и наткнулся на изображение бега магния по мышце. Это заставило руку ускориться. Никогда прежде Виктор не изливался с таким наслаждением. Красный, пыхтящий, он сидел напротив учебника и благодарно на него смотрел. Пришлось кое-как обтереться заготовленным платочком и вымыть как следует руки, прежде чем вернуться к чтению с утроенным рвением. К мастурбации на конспекты Виктор пришёл не сразу. Ему нравились собственные записи, и в какой-то момент он придумал-таки использовать слабости своего организма, чтобы подальше развивать концепции из заметок. Почерк Виктора и направление его мысли прослеживалось по ним хорошо. Но Виктор и так досконально помнил свои мысли, поэтому удовольствие он от этого получал лишь с переменным успехом. Всё изменилось, когда появился Джейс Талис. К тому моменту, впрочем, Виктор неплохо изучил свои вкусы не только в полётах мыслей, но и в полётах мужчин. Джейс Талис сам по себе с первой минуты задел Виктора атлетичным телосложением и смущённым видом, никак с телосложением не вязавшимся. Виктору не было свойственно давать волю фантазии при первой встрече с индивидом, но в случае с Джейсом Талисом фантазия всё же услужливо подкинула ему пару набросков. Виктор отделался от них не без труда. Он взялся оглядывать комнату, но комната только сильнее защекотала его воображение, а когда Виктор наткнулся на доску с записями... Замер. И долго не мог шелохнуться. Полёт мысли. Бешеный. Натуральный. Такого попадания в свои сомнительные желания Виктор ещё не встречал. Он осмотрел доску со всех сторон. И осматривал бы дольше, если бы этот атлетично сложенный преступник не крикнул: «Осторожнее!» — одному из любопытствовавших миротворцев. Пришлось брать дело в свои руки. Осаждать этого Талиса, язвить ему и с наслаждением за ним следить. Да уж, Виктор догадывался, что поехать на дело с Грейс было интересной идеей, но он никак не ожидал, что получит от дела так много отдачи. Он видел, чувствовал Джейса Талиса. Он цеплялся за полёт его мысли почти руками, осязаемо. Но ещё осязаемей мысли Джейса предстали на том злополучном суде. Виктору даже необязательно было присутствовать, но он не мог упустить последней возможности поглазеть на этого ненормального. И — боже! — как он говорил! Как горячо он верил в свою идею, как мечтал сделать мир лучше, как летела его мысль, как форма Академии была ему заметно маловата... Виктор не удержался после собрания и пошёл листать его потрёпанную жизнью книжку. Не прогадал. Перед глазами запестрели записи — безумные, живые, искренние, наполненные действительно стоящими идеями. И Виктор непременно возбудился бы, если бы одни гормоны его надпочечников не напомнили другим, что мир будет всего этого лишён через считанные часы. Пришлось ловить Джейса Талиса. Вразумлять. Успокаивать. Джейс Талис оказался ранимым до жути существом, но его идеи по-прежнему поражали и восхищали — потому Виктор не отступил. Когда ему удалось повернуть разум Джейса от собственной его судьбы обратно к хекстеку — а сделать это вышло быстро, — Виктору довелось с головой искупаться в его рассуждениях. Он испытал то, чего не испытывал никогда, — совместный полёт мысли, когда мысль одного перетекает в мысль другого с ошеломляющей скоростью. Виктор был сражён до основания. Когда они с Джейсом крались в лабораторию, Виктор без стеснения пялился на Джейса, представлял его записи и сам в себе терялся. Когда их застукала советница, Виктор без раздумий, вслух и довольно органично удивился, что перепутал лабораторию со своей спальней. Когда Джейс произносил руны, вращая свежеслепленный прибор, Виктор не мог оторвать взгляд и был совершенно не против в действительности оказаться с Джейсом в своей спальне и пообсуждать его теорию. И вот — сработало. Они летели под потолком, хохоча, передавая друг другу предметы через вязкий воздух, и Виктор чувствовал себя страшно хорошо. Полёт под потолком на пару с человеком, от полёта мысли которого ты в восторге, не в пример приятнее всего остального на свете.

***

Очень быстро Виктор понял, что заглядывать к Джейсу в записи с напускным безразличием, словно это необходимо для дела, он будет часто. А когда Джейс уходил спать пораньше, любезно оставляя Виктору тетради, тот с жадностью к ним прилипал и не мог оторваться. Джейс писал так, как Виктор не написал бы никогда. Его мысль на бумаге, ясное дело, летела не настолько предсказуемо, как летала в тетрадях собственная мысль Виктора. Свою мысль Виктор уже подумал и записал, а тут... Эти бесконечные зачёркивания и восклицательные знаки, эти руны на полях, вдохновляющие и не очень цитаты преподавателей, значки, стрелочки, даже шутки были — и всё сливалось в настолько гармоничную гамму, что у Виктора от неё срывало башню. Автора учебника по биомеханике Виктор не знал. А вот Джейс был живым воплощением своих записей: такой же непоследовательный, но блистательно настоящий, швыряющийся гениальными идеями направо и налево. А ещё красивый. Виктор ничего не мог поделать с тем, что Джейс был в его вкусе. Во всех отношениях. Со временем, благодаря общению с Джейсом, Виктор научился лучше открывать свои чувства. Но одно дело признаться, что устал и что советники надоели, и совсем другое — признать кинк на конспекты.

***

— Ты не видел мою тетрадь? — Вот она. — О, спасибо! А... в чём она и... И откуда ты её?.. — Встреча с Советом через три минуты, не забивай голову ерундой. — Ты прав! Хорошо, что нашлась. «Это точно».