foaming at the mouth

наоя опять затерялся. опять его искали с собаками по всем моргам, улицам и лесам киото, и тоджи подшучивал, что наобито скорее бы пожелал увидеть своего ненаглядного сыночку наколотым на оленьи рога, чем в душном токийском пабе, допивающим за тоджи пенку из высоких пивных бокалов.  наоя лизал пересохшие, горькие из-за пива губы, и лежал у себя на локте – его не смущала липкая стойка под лицом, плохая громкая музыка, уродливые тучные мужики, битком набитые в это место. он опять сбежал к тоджи. семейное гнездышко кололо своими ветками его под крыльями, вот-вот угрожая проткнуть их насквозь. его одежда прованивалась большим городом, его одежда прованивалась той жизнью, которой живёт тоджи, и наоя будет носить эту футболку под домашним юката. нюхать её ворот в ожидании новой вылазки.  глаза полупьяного наои почти слипаются сиропной полудрёмой в этой духоте – будит его тычок под ребро. тоджи нависает над ним, касаясь прядями его лица – наоя едва сдерживает себя, чтобы не взять кончики волос в рот.  – изнеженные детки ложатся спать пораньше? наоя краснеет и клацает зубами под нарастающий смех тоджи, а зачем трясет головой, чтоб согнать остатки сонливости. вот ещё, просто… –  просто меня боги одарили кое-чем большим, нежели возможность обходиться без сна несколько суток. он чувствует себя несколько игриво. подпирает щеку кулаком и открыто улыбается в лицо тоджи, чуть задирая его штанину мыском кроссовка. должно быть, его низкосортный флирт прокатывает – он так думает, пока тоджи греет его щёку своей ладонью. оказывается, только затем, чтобы шлепнуть по ней – не сильно. тоджи может сильнее. и если бы тоджи ударил сильнее, наоя бы это принял, без уклонений.  наоя улыбается, растягивая уголок улыбки по всё ещё горящей от удара щеке.  – это было больно.  – хорошо.  маленький паб набит битком, словно бочка с солёными сливами умэбоси. наоя чувствует чью-то спину своей спиной и недовольно щурит глаза на тоджи.  – если тебе так не терпится помахать руками, то растолкай всех, и выведи меня к выходу.  – хм, – он делает вид, будто задумывается, но наоя знает, что этому придурку думать лень. тот клацает языком и отвечает, транслируя гремящие в пустой голове слова. – но ведь разве боги не наградили тебя чем-то большим? зачем тебе моя помощь, нао? – затем что… я потеряюсь!  – и что мне с этого?  – затем что… запинка смущает – наоя рад, очень рад тому, что тоджи не даёт ему договорить и прерывает сбитую речь рывком поближе – его дыхание опаляет и без того потную шею так сильно, что кажется, будто там сейчас расцветет ожог. наоя не против, совсем не против такого подарка на память.  – затем, что боги одарили тебя кое-чем между ног? наоя прячет взгляд и еле сглатывает вязкую слюну – она чуть не капает из угла рта, это был бы стыд. он сводит ноги, словно в отрицании, но тоджи знает. тоджи давно знает. тоджи поглаживает его по бедру, как хорошую кобылку, и отстраняется, чтобы встретиться взглядом. его зелёные кошачьи глаза практически светятся изнутри, вправду совсем как у кошки.  – возможно… – наоя цыкает, когда кто-то в очередной раз задевает его плечо, неискренне извиняясь на ходу. – но, чтобы найти этому нужное применение, мы должны выбраться из толпы потных жиробасов за сорок.  – конечно, нао. – неожиданно, тоджи идет на уступки очень быстро.  он оглаживает щеку наои – на этот раз тыльной стороной ладони, и вот она у него холодная, так приятно, что хочется поластиться. тоджи берёт его запястье в руку, словно навешивает наручники, и тянет за собой, как эвакуатор, сквозь все слишком горячие, мерзкие тела. наоя не хочет вонять, как эти похожие на сусликов голубые воротнички, запивающие свои никчемные одинаковые жизни в дешевых пабах,  лишь бы хоть как-то их проглотить. нет. наоя хочет пахнуть ветром и вечно маслянистыми волосами тоджи, его кожей и потом, и поцелуями, даже его утренним дыханием, со слюной стекающим на футболку. они еще немного стоят на улице, потому что им нужно покурить. наоя не курит, если только его не окутывает дым из лёгких тоджи. он любит использованный им табак сильнее, чем собственный, поэтому всегда стонет, когда тоджи прижимает свой окурок к его губам. солёные пальцы, шершавый узор на подушечках, едкость, тепло, дым. тоджи держит его за затылок и у наои кружится голова, когда ему позволено выдохнуть в чужой рот. он почти признаётся в любви. почти, но не признаётся. первая любовь официально проклята в их семье. у тоджи всезнающие глаза дикой кошки, словно он всю жизнь что-то не договаривал, но даже если ками-сама, помимо сверхчеловеческой силы, наградили его способностью читать мысли, нао не думает, что эту способность будут растрачивать на его голову. он надеется, что это не написано на его лице, и немного поджимает губы, перед тем как восстановить своё эго сахарным кубиком власти.  – я всё ещё твой господин и хозяин. оберегай меня.  тоджи цыкает и прячет в усмешку горечь. к сожалению, он не может ударить наотмашь, до горящих щёк, свои же воспоминания.  – даже наобито мне не хозяин, не то что его щеночек.  – мы и не говорим о папе.  наоя хмурится сильнее, с детской обидой в морщинках на лбу, в сведённых к переносице бровях. он берёт прогорклую и тяжелую ладонь тоджи в свою, беленькую, холёную. наоя-сама, он ходит под бумажным зонтиком в солнечные дни, гуляя по саду, по мостикам над прудиками с карпами кои. прикладывая губы к каждому пальцу он говорит – я твой мастер. и царь. и бог.  и, поднося поцелуй к костяшке среднего пальца он, весь согнутый в полупоклоне, поднимает на тоджи глаза. – я твой благодетель.  тоджи замирает, пока в его глазах отражается этот жест, поклон наои, его осветлённое темечко с отросшими корнями, преклоненная ради поцелуев голова. когда тоджи оттаивает, то бурчит в поднятый ворот куртки, отводя взгляд в сторону.  – благодетель хуев.  до его дома они доходят молча – наоя, горделиво неся превосходство любви небесного отца, и тоджи, скрепя зубами во фильтру новой сигареты. на этот раз, дым он не предлагает, но наою в его нынешнем возвышенном состоянии разве что ладаном окуривать, обойдётся.  даже крохотная квартирка тоджи со ступившим в неё наоей кажется монашеской кельей. но поворот ключа – удачный момент, чтобы спустить с небес на землю.   – раздевайся.  наоя оборачивается через плечо и всё ещё не понимает нынешнего положения вещей.  – я останусь в одежде.  – ты разденешься.  – но она должна впитать твой запах! это шёлковый путь в каждой нитке. заметки путешественника, которые он будет перечитывать обонянием. он думает, ему простят капризы. он мозгами живёт в эпохе, где тоджи мог бы стать его самураем, где наоя его дайме, и царь, и бог, его повелитель, хозяин и господин. но они живут в современном токио, и у наои в желудке пена от недопитого пива тоджи, в лёгких – дым его окурков, в сердце первая весна, вечный белый день, на губах кровящие ранки, оставленные зубами его неприученной дикой собаки. да, точно. ронин, это ронин, самурай без хозяина, сумасшедшая дворняга. наобито говорил, надо было пристрелить тоджи из ружья со спины ещё в детстве – даже не убивать энергией. такая обезьяна никогда бы не стала даже проклятьем.  наоя не особо любит пьяные разговоры чичи.  наоя растерян, когда его футболку тянут вверх, а джинсы расстегивают, и тянут вниз.  – не очень сложно, да?  растерян, но не возражает. это ронин, бродячий пёс, бедняжечка, сирота, ему можно всё. всё под ласковыми глазами, всё под снисходительностью. наоя чувствует себя близким к будде.  – когда я перестану приходить, ты поймёшь некоторые вещи о себе, и о нас, и о клане.  – какие я вещи пойму, наоя? что вы обожаете трахать все друг друга без разбору, не расплетаясь в этом кубле? – и что же ты сейчас делаешь?  было же сказано – пустющая голова. для тоджи это то ли потрясение, то ли слишком глубоко запихиваемое за пределы коры мозга знание. ему не плохо от того, что наоя его родственник. ему плохо от того, что они носят одну фамилию. он нажатием на плечи усаживает наою на диван посреди своей скудно обставленной гостиной – гостей тут обычно не водится, призраки прошлого по большей части. меж раздвинутых ног, тоджи садится на корточки и касается резинки чужих трусов.  – дурная кровь в член ударила. только не залети сегодня.  наоя без путевых заметок – голый и уязвимый, со своими поломанными биоритмами, похеренным днк, глазами господа и плахой на коленях, куда тоджи никогда на кладёт голову. тоджи пытается спрятать злобу между его ног, сдёрнув с него белье, вырвав последний лист.  тоджи думает «вы все кучка дегенератов с генетическими уродствами». тоджи опускает язык на его клитор, и первый стон льется в уши, первый нажим ладони ощущается на затылке. тоджи думает «тело не выдерживает наслаивание одной и той же генетической информации, алкоголя, ненависти всем ко всем, опиума, что так любит курить твой папаша». тоджи думает чаще о наобито, чем о его сыне. не в извращенном плане, конечно нет. тоджи не раз вызывал себе рвоту, чтоб обблевать татами пьюнющего наобито, лезущего ему в фундоши – иногда это помогало унести ноги. как тоджи было радостно порочить его сокровище.  – ммм… у наои розовая пизда, по которой лениво и почти сонно стекает капля слюны. тоджи отдаляется, смотрит на неё, ждёт, даёт перейти дорогу – островок кожи между двумя отверстиями. когда слюна стекает на анус, тоджи толкает её пальцем внутрь, и наоя взвизгивает.  – нельзя! – только для папочки? – тоджи хмыкает, старый хрыч опять затуманил голову, лишая сладких моментов жизни.  тоджи нет никакого дела, а наоя покрывается красным румянцем, похожим на сыпь. странный. наоя ведь продолжение своего отца, даже имя – кусок от имени. наоя для наобито в сексе это как дрочка, в их клане всегда так думали о родстве. непонятно, почему он, самый концентрированный сгусток всех зенинских порядков, так смущается. слишком сильно глотнул современной морали большого города, настолько отличной от закрытого кланового общества? совсем неважно. тоджи шире раскрывает пальцами вход и протискивает кончик языка в маленькую неусидчивую задницу. наоя почти что плачет. да, это роскошество, пир богов, кость, которую ни один старый еблан у тоджи из пасти не выдернет. наоя скулит и вертится дождевым червём, сводит колени так, что на месте их стыка позже расцветут синяки. тоджи отрывается от него крохотными шажками невесомых животных полизываний по ягодицам и внутренней части бедра.  – что? даже чичи этого не делал?  – п-перестань.  тоджи хмыкает. спесь сбить с наои легче, чем сперму стереть с живота салфеткой. это даже не интересно, и он думает уже вернуться к своему делу, но всё же решает додавить перед этим. говорит. – будет, что ему передать. что я первый в этом.  и наоя внезапно не отвечает – ни визгом, ни плачем, ни криком, ни угрозой, ни ответной издевкой. ох… у певчей птички в родных краях отмирает голос? прищур у тоджи совсем не добрый. – ты что, не рассказываешь своему старику, как проводишь время? так же молчишь, как сейчас? а ведь он же волнуется, нао! ты очень плохая девочка.  – да закрой свою пасть, чудовище!  у наои нервно подёргивается губа, он выглядит мило, мило. его уши и так вечно красные из-за плохо заживающего, сделанного дома пирсинга – но краснеют ещё сильнее. ему правда стыдно. так мило, что нельзя удержаться, и не расстегнуть пуговицу на джинсах, и не спустить их. тоджи поднимается, нависает, и тень от его члена падает на живот наои, заканчивается у него под пупком.  – нао-нао, нет нужды плакать и бить меня кулачками, что ты. – ни его тон, ни его взгляд, ни его издевательско-нежные касания не сулят ничего хорошего, и наоя бы зажал уши заранее, но нет. он не лишит себя ни одной лишней капли этого голоса, так что слушает даже мерзости. – может лучше покажем ему, как ты проводишь время, чтоб он не нервничал?  «как знал» думает наоя, и его нос дёргается как у кролика, беспрестанно втягивая жидкие плаксивые сопли обратно. он морщится, и щурится, и толкает тоджи распахнутой ладонью в грудь – широкую и мясистую под пропотевшей черной футболкой, и весь тоджи ощущается, как падающие стены. стены-убийцы после теракта – наое не хватит воздуха, чтобы выжить. он бы сбежал по своему языку в его тёплый собачий рот, спрятался в поцелуе, где-то за крепкостью белых зубов, лишь бы его не видели словно на ладони, не рассматривали, как предмет отмщения и тень клановых жерновов, которые, пережевав и выплюнув тоджи, оставили его в шрамах. тоджи может думать, наоя не понимает, но наоя понимает, что тоджи не думает о нём в принципе. наоя слишком глубоко изучил объект своего интереса, чтоб допускать фантазии – они оторвут его от реального ощущения, они выбесят. тоджи прекрасен тем, что он тоджи, и ни перед кем этого не стесняется, потому что ему не перед кем гордиться. наоя будет ныть, но не будет мешать ему вынуть из кармана джинс телефон. тема сегодняшнего урока – он что. действительно отправит чичи порно?  – привет, старикашка. под его носом растекается улыбка, широкая, словно вырезанная серпом. уебская, ублюдочная улыбка, пока он пошлепывает гигантской ладонью наою по напряженному, твёрдому животу, звук как от барабана. наоя пересекается взглядами с белым одиноким глазом камеры. он что, сделает это? сделает?  – конечно тебе нужны доказательства, – пересохшие губы почти что царапают язык, когда он их облизывает. он дышал через рот всё это время, и голова всё равно кружится. – чтобы кто-то поверил, что я могу быть с отбросом.  – кого ты унижаешь этими словами, маленькая сука для отребья? – он прикладывает пальцы к подбородку и потирает его, словно пытается выродить мысль на свет, но всё это театральщина. он может сказать только грязь, только стыдную, мерзкую грязь, и наоя всё-таки не будда, потому что его золотое лживое напыление можно смыть помоями. – хм, наобито, скажи. ты специально обрюхатил свою сестричку двадцать лет назад, чтобы родить идеальную дырку для этой обезьяны?  наоя краснеет ещё сильнее и почти задыхается. вот же сука, да, так и было, но пусть посмотрит на результат – его мамаша обладала мощнейшей проклятой энергией, а матери его братьев так и не смогли высрать из своих маток ничего путного, что с того… наоя смотрит на нависающий над его животом мясистый, полный крови член, и шипит. – ты действительно обезьяна, тупая обезьяна и секс-игрушка, и даже для рождения сильных магов ты бесполезен. хуже, чем наши матери.  – да-а, – тоджи растягивает слово игриво, /по-кансайски/, представление для наобито. камера телефона пляшет, полукругом пролетая от скулы до скулы щурящего глаза наои, и тоджи, без тени сожалений, и даже с гордостью, констатирует. – всё это про меня. он стрёмный, искренне пугающий. тепло его рук знакомое, кожа купается в прикосновениях, которые хочется назвать лаской, но под камерой они превращаются в обласкивание и прелюдию. в возбуждающую и одновременно уничижающую картинку. сына кланового главы раскатывает по члену клановый позор, лужей липкого сиропа размазывает по рукам .  – мне так жаль, отец, – неожиданно вслух для себя выдыхает наоя, и тут же чувствует перенаправленный на его лицо прицел съёмки. две серые игольные головки его зрачков смотрят по ту сторону экрана, на которую будет смотреть чичи, если тоджи действительно отошлёт это. наоя берёт тоджи за руку и тащит прикосновение выше, меблировка касаний под чутким присмотром. тоджи проводит пальцем по пекторальной мышце и щипает сосок, и это пошло и дёшево как слюна на леденце. но прокатит, это прокатит. тоджи не запоминает то, что нравится наое, но это не страшно, потому что больше всему наое нравится тоджи. его руки, лицо, тело, энергетика – самый главный фетиш, и не важно, что у наои не чувствительные соски – под сухими и жесткими пальцами тоджи они болезненно твердеют. наоя прикрывает глаза, длинно вытягивается по дивану и получает удовольствие. член тоджи мокро касается его живота и иногда надавливает в ямку солнечного сплетения. вот уж дурачок.  – нет груди, чтобы подрочить, – улыбается наоя. когда он получает неощутимую пощечину, его рот тянется за кончиками пальцем.  – контролируй свои грязные слова, я ведь это старшему поколению покажу. – но тебе же нравится, – наоя покусывает губу, беря в ладонь толстый член. твердый, и тяжелый, и горячий, и заставляющий тоджи выдохнуть, как только он получает внимание. наоя облизывает солёную ладонь, чтобы хоть как-то скользить по нему, и меняет ритм, услышав цыканье «не так грубо».  они всегда так пекутся о своих членах, но никогда не спрашивают, не слишком ли грубо поступают сами. и с этим всё хорошо, когда дело в тоджи. наоя не сможет простить пороки кому-то, кроме него.  – ну уж нет, нао, получается слишком скучно, от первого лица. пропитый старик даже не поймет, насколько неправильно то, что ты делаешь. ну-ка возьми камеру сам.  разбитый телефон с потными отпечатками на экране занимает вторую ладонь наои, и он рефлекторно сжимает её, когда тоджи берёт его занятую членом руку в свою, побольше, и задаёт свой ритм, а потом плюёт сам, и слюнявой своей рукой опять накрывает чужую.  если честно, то наою треморит. он почти забывает про телефон, полностью поглощенный зрелищем, и слюны у него во рту набирается так много, что она начинает пениться в углу рта. эта дворняга с глазами дикой кошки заражает его бешенством.  – твой наследник хорошо справляется.  – какой? – наоя вздрагивает, чуть не захлёбывается на обильной слюне, а секунды через три вспоминает, что всё это не о нём, вообще всё это не о нём, и держит камеру поровнее.  тоджи списывает мечтательность на тупость, и это правильно, потому что наоя и вправду не самый умный, на что намекает его нахождение в сложившейся ситуации. щёки горят, слизистую рта обжигает аллергия на стыд. наоя выпаливает, припадая губами к головке, его высунутый наружу язык ощущается более тяжелым, как тело в воде.  – хочешь уже меня трахнуть, может?  тоджи чуть толкает его в лоб –достаточно, чтобы вынуть из удивлённого рта мокрую, обслюнявленную головку – и вновь забирает камеру – это уже подбешивает, наое не нравится так играть в самом уязвимом своём состоянии, раздетому и готовому раздвинуть ноги , лечь беззащитно на свою спину. происходящее с наоей – далеко не игры, действительно кое-что намного-намного большее, но конечно это клановая вина, что они отбили тоджи весь мозг, до того как он впитал значение идолопоклонства.  наоя щурит глаз, когда тоджи вдавливает их обоих в кадр, обнимает его за плечи, и берёт его губы на таран своим языком. тоджи лижется грубо и злостно – наверное потому, что косится на камеру всё время, и наоя скучает, наоя правда жалеет о том, что давно выучил, как лениво ощущаются настоящие его поцелуи, потому что сейчас он мог бы поверить и обмануть себя, и просто наслаждаться этим моментом. да, ты доказал, тоджи, ты доказал, он будет в ярости, а теперь…  – ты можешь убрать его? будет неудобно.  ты можешь не использовать меня хуже, чем я использовал бы себя, даже если бы был твоим дайме. это самое страшное, что могло когда-либо произойти – тоджи лишил его власти, и взял её в свои руки, потому что никто ему не препятствовал, и все потакали ему молчаливым безразличием. наоя знает, что увидит чичи за этим видео. он увидит, как его сына пожирает и рвёт на куски обозленная, бешеная собака, которую били палками, но так и не застрелили. но это не страшно, ведь наое не стыдно даже за то, что он не отрицает домысли тоджи о том, что чичи был с ним в инцестуальной близости. наоя не хочет лишаться той нити, которая роднит его с тоджи на уровне травмы. он не хочет лишать тоджи такой радости.  тоджи не отлипает от него губами, и глазами от камеры. его руки опять трогают покрывшуюся румянцем из-за трения плоскую грудь наои, и наоя, при всём скудном внимании к себе, не может не трахать воздух.  – окей, – выдыхает он, и тоджи наконец-то обращает на него взгляд. всего-то было нужно снова подёргать его за член. он будет играть, он будет играть, и ему тоже будет весело. наоя облизывает губы и смотрит в прямоугольник записи. он придает своему лицу самый жалкий вид в истории человечества. бедный, униженный и оскорбленный ублюдыш зенин, разочаровывающий отца своим поведением, и всё равно не находящийся в состоянии сдержать течку. недалеко от правды.  тоджи помогает ему сесть себе на колени и продолжает жадно мучать его соски, теперь ещё и ртом. сосёт и кусает, пока наоя больше сосредоточен на той мысли, что просто сидеть, прижавшись половыми губами к этому члену, ощущается до отупения хорошо.  – вставь это, – его губы немеют, и наоя кусает их, откусывая пересохшую кожу. его тело дрожит, по позвоночнику бродят искры, по ногам и рукам холодок. как впервые. на этом же диване, только лицом в грязную обивку, потому что он бы наверное умер, лишаясь девственности сидя. обрадовался бы тоджи, убив зенинское отребье таким позорным способом?  он вздрагивает и едва сдерживается от ойканья, прикусив и без того искусанные губы до крови, когда тоджи касается его бока и тянет вверх. наоя поднимается как безучастная половая тряпка и в его душе пузырится такой тупой, такой счастливый смех, его сердце тёплое.  – тоджи, – он хочет видеть радость и на его лице тоже. даже ублюдочное довольство пойдет, пускай, наоя будет платить за грехи родителей, если плата берётся подобным способом и заставляет поджиматься пальцы на ногах.  его медленно опускают на член, и тоджи захватывает этот момент на камеру клоуз-апом. наоя скулит от этого, да и не только от этого – сама по себе тяжесть и толщина, оттягивающая кожу на животе до появления выпуклости, заставила бы его подать голос.  он выругивается шепотом и царапает свою голую ляшку, чтоб не податься тазом вверх – его тело не привыкает. тоджи натягивает его полностью на выдохе. наое не хватает подготовки, но он может это пережить. словно прочитав его мысли, тоджи шевелит губами, и к удивлению его слова звучат так, будто они не для камеры. – он говорил мне, я гожусь для ебли, в которой меня можно не жалеть.  это неожиданность, от которой внутренности сжимаются – дополняя и без того не щадящую тесноту проникновения. тоджи обратился к нему. к наое, непосредственно. наоя шумно вдыхает через нос и царапает слишком горячие плечи тоджи. – я буду рад услышать то же самое. тоджи только прыскает и аккуратно проводит большим пальцем по его горлу. – ты это слышал?  лицо наои кривится. только понадеялся, а тут…нет уж. не получишь, не получишь, не получишь. он сводит брови к переносице и поднимает бёдра, только чтобы снова сесть – скользит вверх и вниз, и тоджи запрокидывает голову назад, и он хороший мальчик, это правильно. видишь? этот момент, он мой. пока пальцы тоджи дрожат, телефон из них изъять довольно просто. а после – откинуть куда подальше. он купит ему новый, если что, невелика потеря, а сейчас самое время нагнуться лицом над его лицом, взять лицо в ладони и посмотреть как будда, и сказать ему в губы.  – я сказал, что /я/ буду рад слышать это. и следующее, что он чувствует – одновременный нажим на затылок, и то, как член опять из него выскальзывает, чтобы проникнуть глубже. тоджи вжимает его в свои губы, словно лицом в ведро, полное воды, как его самого раньше топили на морозе, пытки, и пытки, и пытки – чтобы таким вот оказалось его будущее, с этими зелёными зенинскими глазами и каждым жестом, вызывающим раздражение. тоджи стискивает руку на его невыразительной талии и выбивает жалкие, злые звуки – он будет слушать скулёж в первых рядах, всё же наоя прав, ощущения ярче, если переживать их не через камеру. эти звуки становятся мокрыми, становятся жадными и неровными, наоя ему подмахивает, /наоя ему подмахивает/, как маленькая сука, и наверняка кожа на его жопе красная, от всех этих частых подпрыгиваний вверх-вниз.  – тебя нельзя жалеть, правильно? тоджи раздвигает ноги, пытается соскрести висящие на лодыжках джинсы уже на пол к чертям собачьим, мнет нао ягодицы, как животное. наоя то выгибается, то совершенно уродливо горбится и сутулится, зависимо от того, насколько удачно или неудачно приземляется на член в свои злые самостоятельные рывки, но он течёт, он мокрый, между ними блестящая влага, которой становится только больше. наоя берёт его за плечо и приостанавливается, притираясь бёдрами медленно, непривычно, пока полностью не уткнется пухлой пиздой в его яйца. глаза у него бешено горят. – правильно. – он улыбается очень нехорошо, и в этой улыбке тоджи узнает самого себя. испуг бежит по его позвоночнику одновременно с кровью, всё быстрее циркулирующей по венам на его члене. отвращение рука об руку с возбуждением. а наоя склоняет голову вправо. – я избалованный мальчик. хоть что-то в моей жизни должно происходить болезненно.  этот маленький сукин сын. тоджи наконец расправляется со своими джинсами, и валит наою на жесткий диван спиной, быстро берёт его под коленками, где потно и скользко, жарко и мокро, почти как внутри, и закидывает его ноги себе на плечи, чтоб было полегче согнуть его пополам, как куклу, как удобную секс-куклу с одним лишь торсом.  – так ведь даже глубже, скажи, нао?  он на пробу покачивает бёдрами вперёд, и наоя прикрывает рот тыльной стороной ладони – это не мешает болезненному мычанию сбежать из его рта. прекрасные звуки, пусть они льются в уши, вместе с влажным чавканьем внизу, где они соединены, неразлучно, жарко, и болезненно, потому что тоджи уже на взводе, и он лижет наое глазные яблоки, эти зелёные глазные яблоки, почти как у него, и лижет румянец на всём лице, и вечно воспалённые красные уши, пусть даже на языке кислит засохшая сукровица. наоя в конце-концов обнимает его за шею, и молит его трахать, как пожелается.  его нельзя жалеть, это искупление. это искупление с нотами горячей щекотки в паху, приятного, карамельного, этой неги, прогретой солнцем, запаха свежего пота под линией челюсти. тоджи целует его, пока держит его за волосы, и наоя узнает этот язык – ленивый, словно сонный. для него. тоджи кончает внутрь. наоя чувствует это тепло глубоко в себе и содрогается всем телом, всего два раза нажимая себе на клитор, прежде чем кончить следом, поймать момент. он прячет стон за сжатыми губами, за укусом, за вжатостью в тело над ним. тоджи окончательно размазывает стрелку на его глазу, и так уже затёртую языком в полусмывшееся пятно.  – тоджи, – наоя слабо выдыхает, разлепляя намокшие глаза. он не должен звучать так мягко и уязвимо, нет. хотя имеет ли это смысл, после всего, что произошло, и происходило до этого много раз?  имеет ли это смысл, когда они оба слабые в этой связке?  конечно ему надо всё испортить, чтобы солгать себе. – я твой хозяин. я, а не мой отец.  касание становится фантомом, как и теплота внутри него. всё это отдаляется и выскальзывает – медленно, но непоправимо. тоджи выравнивается, цыкает, и прочищает горло, и всё это так, будто только что встал с постели, которую ему никто не греет. существовании наои почти полностью игнорируется, пока тоджи не замирает у двери в ванную. – мне уже давно никто из вас не хозяин. ты глупый мальчик.  наоя прикрывает глаза. он глупый мальчик, точно. дайме, благодетель, и господин. острые клинки, праздники в его честь, реки крови и белые тигры, и чернильные картины, и близость за рисовыми завесами, обласканность того, к кому благосклонен его повелитель. но сейчас, сейчас ему нужно пойти в душ вместе с тоджи, пока не засохло семя. наверное, в этом веке, он прибившаяся к ронину дворняжка.