Май среди январей

После уроков Фред хватает Гермиону за руку и тащит на заброшенную детскую площадку к облезлой ржавой карусели. Там они прячутся, чтобы Уизли мог выкурить стащенную у отца сигарету «Мальборо», а затем вместе ёрзать на ледяных сиденьях и забывать мамины нравоучения о том, что можно подхватить огромное множество болезней, названий которых они явно не знают. Под ногтями скапливается ржавая крошка со вкусом тухлой рыбы, как утверждает Гермиона; Фред хрипло смеётся и суёт ей под нос вонючие пальцы, отчего та морщит свой нос и почти задыхается от едкого дыма, который Фред выдыхает в её миловидное личико. В ответ Гермиона тыкает ему в щёки своими холодными, светлыми, удивительно мягкими пальцами, пропитанными дешёвым ненастоящим табаком. Фред заливисто хохочет, и вдруг ловит себя на мысли, что хотел бы касаться этих бархатных рук вечно. — Сейчас прокатимся! — произносит Фред, зажимая фильтр зубами, чтобы ухватиться за ледяные прутья круглого руля. Гермиона смешливо пискнув, крепко цепляется за низкие жёлто-ржавые ручки по бокам. Фред напрягается, делает резкий толчок, и всё вокруг начинает медленно уплывать: грязный двор, тёмно-серая панелька, отцовская «семёрка» у площадки, алый флаг на чьём-то балконе — весь мир в свете умирающего красного солнца кружится, будто откручивается от земли. Фред с удовольствием улетел бы таким же образом в космос, чтобы сказать тем, кто там обитает: «Представляете, мы всё упустили», и гордо бороздить далёкие галактики одинокой баржей. Хотя… нет. Он взял бы с собой Гермиону. Обязательно взял бы. Но это — потом. Пока что ему хватает старой карусели. Хватает дрянных сигарет, пустых шприцов в песочнице и белого дома, полыхающего по телевизору. Хватает смеха Гермионы и её каштановых непослушных волос, мельтешащих перед глазами, как колышущиеся язычки пламени. Они молоды, как новая-старая Родина, веселятся на ржавых обломках страны, которой больше нет, и отчаянно хотят жить. Им всего четырнадцать. *** Фред прячет распухшие костяшки в глубоких карманах пуховика, теребит разлохмаченный утеплитель в прорехе и неловко опускает глаза. Обычно он дерзкий, не из тех, кто стесняется или просит прощения, но сейчас Гермиона смотрит на него настолько строго, что даже строже, чем обычно смотрит любой профессор или даже мать. Это был слишком взрослый, слишком трезвящий взгляд. И его привычный жест — показать язык вместо извинений — никак уж не получается. — Фред, скажи мне честно, зачем ты ведёшься на каждого идиота со двора? Ну ляпнул он гадость, и что? Пусть бы шёл себе дальше, — голос Гермионы холодный, но совсем не злой. Она скрещивает руки на груди, тёмные брови поднимаются. Уизли был готов развернуться и сбежать куда глаза глядят: чувство вины обрушилось на него внезапно, будто ледяная вода прокатилась по спине. — Да у него язык просто длиннющий, — бурчит Фред, надувая щёки. — Кто просил его обзываться? Я и вызвал его нас стрелу, поглядеть, как у него хватит смелости чесать языком, когда мы будем лицом к лицу! Получилось у него так смешно и мрачно одновременно, что Гермиона невольно фыркнула от смеха. Фред улыбается ей в ответ, осторожно, как будто боится спугнуть что-то очень важное. — Да если бы кто-то увидел эту вашу куриную дуэль, вас бы обоих выгнали из школы. И ради чего? — Гермиона качает головой, когда Фред едва удерживается, чтобы не ляпнуть «ради тебя». — Мы же не дикари! Такое не решается кулаками, понимаешь? — Нет, не понимаю, — ворчит Фред. — Я за друзей, сама знаешь, на что пойду. И сама ты курица! — Бе-бе-бе! — передразнивает Гермиона и хихикает. Фред, как всегда, подхватывает её смех. Неожиданно Грейнджер делает быстрый шаг ближе к нему и гладит ладонью короткий рыжий ёжик волос Фреда. Движение почти что не ощущается, оно как лёгкое прикосновение крыла, но по телу Фреда расползаются крупные мурашки, будто лёд чувственно прошёлся по его бледной коже. Гермиона чуть приобнимает его, и Фред, смущаясь, вытаскивает руки из карманов, отвечая неуверенным похлопыванием по спине. — Спасибо, что вступился за меня. Но больше не дерись, хорошо? — голос Гермионы звенит у самого уха, мягкий, певучий, как вода в прозрачной струйке. Ей бы на большой сцене петь, а она мается в хоре семьдесят седьмой школы. — Я подумаю, — бурчит Фред и получает лёгкий тычок в живот. Мурашки вспыхивают снова, и рыжий понимает: это ненормально — так реагировать на любое прикосновение Гермионы. Они смеются, толкаются, играют как дети после уроков. Минут через пять запыхавшаяся, порозовевшая Гермиона вдруг вспоминает: надо же обработать Фреду руки. Тот только сейчас осознаёт, что в драке содрал кожу, и у него распухли костяшки пальцев. С Гермионой всё остальное уходит на задний план — и драки, и домашки, и весь мир. Они сидят за школой на старой скамейке, под едва шуршащей сухой осиной. Листья падают медленно и как-то слишком устало, после плюхаются в лужи и на раскиданные портфели. Гермиона бережно заклеивает разбитый палец детскими пластырями и напевает себе под нос «Крылатые качели» — песню, которой их хормейстерка мучает уже месяц. Фред слушает её голос, мягкий и тягучий, как колыбельная этой странной осени: грязно-серой, ранней, будто последней для их детства; похожий на лёгкие звуки гитары, тонкие первые струны, тронутые почти случайно только затем, чтобы заполнить тишину чем-то красивым. Самым… дорогим. Фред разглядывает синий пластырь с жёлтым утёнком на фаланге среднего пальца, потом поднимает внимательный взгляд на шатенку. Та всё поёт, склоняясь над его рукой, а вокруг тихо кружатся рыжеватые листья осины, похожие на цвет её волнистых локонов при свете солнца. Фред влюбляется в Гермиону на скамейке за школой, под «Крылатые качели» и старой осиной. Им пятнадцать. *** — Фредерик Гидеон Уизли! Ты что, совсем рехнулся? Что ты вытворяешь? — Гермиона, ну не нуди ты. Всё нормально, я тут это... Уизли не договаривает — его тошнит. Выпитое застревает в горле мерзкой горячей желчью, такой одновременно кислой и удушливой. Тянет смеяться, нет — ржать в голос, и Фред толком не знает, с чего. Наверное, со всей этой ситуации, вырванной из худших анекдотов в журнале кроссвордов: выпускной, сырые сумерки, дешёвое вино и Гермиона в лиловом платье, смотрящая на него с испугом и осуждением карими стёклышками глаз. Стоянка пустует, ведь ученики сегодня сами по себе — отныне взрослые люди. Потом, думает про себя Фред, в центр рванут пешим ходом, встречать рассветы и провожать разноцветные закаты, целоваться под фонарями и пить друг у друга в гостях. Он должен чувствовать душевный подъём, ведь все экзамены позади, начинается настоящая взрослая жизнь, и ему повезло поступить не абы куда, а ещё они с братом открыли свой магазин розыгрышей, откуда прямая дорога к деньгам и успеху… Но рыжий ничего не ощущает, кроме подступающей тошноты и лихорадочного озноба по всему телу — видимо недавно простудился, походу, посерьёзке. А Грейнджер, такая Грейнджер, напротив стоит в шаль укутанная с ног до головы, обёрнутая бордовым шарфом, на котором проступали золотые полоски. Чёртова ведьма в своём лиловом платье, за годы стала настоящей красавицей, поэтому Фреда колотит, кажись, ещё сильнее, и если она докоснётся до Уизли хоть кончиком пальца, то он сгорит прямо сейчас на этом самом месте. — Вот же придурок, – выпаливает шатенка, подходя как можно ближе. — Если Снейп заметит, то тебе точно конец! – девчонка шипит, хватая парня за руку, но спустя долю секунды взволнованно придерживает шатающегося из стороны в сторону пьяного Фреда, чтобы вдруг не свалился на сырую землю. Рыжий отмахивается — ему-то что? Ему же всегда плевать было на профессоров, правила, наказания и прочий бред, принуждающий к чему-либо. В особенности плевать было на людей, что требуют обращаться к себе по имя-отчеству. Он же сегодня такой взро-с-лый, и никто никогда не будет ему указывать. Никто. — Отстань, Гермиона, я хочу повеселиться. А ты-то... Ты-то зачем выбежала, а твой... этот... – Фред щёлкает пальцами, делая вид, словно вспоминает имя парня, позвавшего сегодня Гермиону танцевать, но на деле прекрасно помнит, кто это был — Виктор Крам, который не отсюда. В первое полугодие приезжал из своей высшей школы на мероприятие, теперь опять явился. Уизли ревниво наблюдал за их весёлыми танцами из другого конца зала, пока распивал тайком принесённое Ли Джорданом вино, и глубоко размышлял, в какой момент выпускного все враги становятся друзьями, а друзья – любовниками? Гермиона вздыхает натужно, как будто бы ей на плечи взвалили валун. Рыжий тычет ей в грудь пальцем — декольте такое, что выпускники шеи чуть было не свернули, пока пялились на грудь Грейнджер. Уизли клянёт себя за то, что оценил этот наряд, ведь нельзя смотреть на его Гермиону так грязно. Ладно ещё хоть шалью прикрылась. — Тебе же плохо, Фред! – волнуется девушка, совсем искренне и не устало. — Ты хоть представляешь, что будет с тобой завтра утром? Пойдем, ты должен выпить воды. — Не зуди говорю, – заплетающимся языком грубит Фред. — Я вот сейчас... Подышу немного и буду как новенький. Иди давай, – он машет рукой в сторону входа в школу. — К своему замечательному кавалеру, танцуйте там, целуйтесь... — Да никуда я не пойду, – твердит Грейнджер стальным голосом, от которого мурашки табуном пробегают по позвоночнику. Тоном, который так хорошо знал Фред. Не терпящим возражений, будь ты хоть ровесник, хоть взрослый человек. Гермиона, наверное, с самого рождения оказалась чуть взрослее, чем остальные. Фред же только учится взрослеть, по всей видимости. Иначе бы тогда не напивался, словно впервые, до рвоты; не смеялся бы с глупых шуток Джордана, не взрывал в школьных уборных петарды вместе с Джорджем, не болел бы Гермионой второй год, мечтая, чтобы Крам как можно скорее отвалил от неё, чтобы выпускной никогда не заканчивался, чтобы им не пришлось разъежаться всё дальше и дальше друг от друга за миллионы космических лет. — Ну и не иди, – фырчит нахохлившимся котёнком он, подобно недовольному Живоглоту, упрямым таким, который вечно лезет носом в проблемы и казусы. — Мне то что с того? — Давай я тебя хотя бы в туалет проведу, вырвешь, – предлагает шатенка. — А я и здесь могу, – восклицает Уизли и смеётся. — Прямо на машину профессора по Нумерологии. Думаешь, мне слабо? — Тише, Фред! — А мне не слабо! – размахивает тот руками, оттолкнув Гермиону. Его наполняет адреналин и энергия, да такая, что весь озноб как рукой сняло, сменяясь ярким возбуждением и рвущейся наружу из груди яростью. Шатенка нервно озирается по сторонам, в поисках чего-то неизвестного. По её розовой коже пробегают мелкие мурашки, дует холодный ветер, а тонкая ткань совсем не спасает, но Грейнджер не уходит, а лишь кутается в свою дурацкую шаль и дрожит на морозе. «Почему ты меня не остановишь?» – кричит кто-то в перегруженной голове рыжего. «Почему ты просто не уйдёшь сейчас, в день, когда все остальные уходят?» — Фред, пожалуйста, хватит... — Мне не слабо! – кричит он. — Мне похуй, слышишь? Могу пойти и в раздевалке наблевать, или на платье Браун. Могу что угодно сделать, да хоть, – Фред запинается, часто дышит, и выпаливает слишком серьёзно: — Да хоть тебя поцеловать! Гермиона размеренно хлопает своими длинными ресницами, напоминая тех самых фарфоровых кукол, у которых глаза закрываются сами собой. Она улыбается, но нервно, и когда Грейнджер подаётся вперёд, то Фред спьяну думает, что они сейчас поцелуются. Но этого не происходит. Гермиона лишь мягко берёт его за плечи и с силой тянет за собой в сторону школьного стадиона. — Пойдем уже, пока ты не натворил здесь всяких пакостных дел, – невысокие каблуки её туфель мирной дробью отстукивают по асфальту, шаркают по камешкам, и Фред как-то незаметно для себя обмякает, расслабляется и приходит в чувство, и только вслушивается в шаркающие звуки под ногами. — Не слабо ему! Я в курсе, что ты без тормозов, именно поэтому и беспокоюсь за тебя, оболтус. — Сама такая. Он позволяет утянуть себя к сине-белым воротам, где они раньше играли в футбол, когда было тепло, где сетка ещё не была порванной. Даже позволяет усадить себя на деревянную скамью за ними; позволяет Гермионе разделить половину шали, прижимая крепкую фигуру Фреда к своему хрупкому телу ближе. Никто не указ, кроме девчонки в лиловом платье. Их макушки плотно прижимаются друг к другу — каштановое к рыжему — и они молчат, дышат еловыми запахами деревьев, пыли и духов Гермионы. Они вновь смотрят на школу — нет, даже дальше, за горизонт, где заканчивается одна жизнь и начинается совершенно другая. Где больше не будет воспоминаний о мае, о студёных зимних порах, проведённых в Норе около медной печи, где их осину давно спилили, а на её месте теперь красовался унылый пенёк, где панельку снесли в пользу новой программы городской застройки. Где не будет синих пластырей с утятами и отцовских сигарет. Где не будет Фреда и Гермионы. Фред Уизли. Гермиона Грейнджер. Им семнадцать лет. Но сейчас они вместе — это главное. *** Фред Уизли смотрит куда-то сквозь неё, когда Гермиона обречённо и крепко прижимает его к себе, захлёбываясь в горьких слезах отчаяния и злости. Он недоумевает, но размеренно поглаживает её по гладкой спине, упиваясь излишними прикосновениями. Хорошо быть частью Гермионы. Больно не быть частью Фреда. Но они вдвоём — одно целое, не по отдельности, а единым союзом, который не распадётся никогда. По-крайней мере, так всегда думал Уизли. В умную голову Грейнджер проникнуть было довольно непросто, но он был уверен, что она считает также. Иначе бы не обвивала своими тонкими ручками его шею. Не улыбалась бы своей лучезарной улыбкой, глядя на его вечно насмешливые голубые глаза, которые якобы зеркало души. — А если мы больше никогда не увидимся? – девушка дрожала, моргала, дула щёки и её глаза сияли каким-то слишком наивно-детским блеском, что так не характерно её обычно решительному, всегда знающему, что нужно делать, взгляду. — Да плевать на эту вашу Австралию! Что там вообще делать? Здесь есть всё, что тебе нужно, Миссис Грейнджер обязательно поймёт это, вот увидишь, – причитал Уизли, ведь, похоже, впервые они поменялись ролями. — Она настроена слишком решительно, Фред! На неё это даже не похоже. — И что с того? Ты уже взрослая, вольна сама принимать за себя решения, – в его таких на первый взгляд обычных словах действительно чувствовался резон. Гермиона чертыхнулась и посмотрела на него изучающе, будто что-то в этот момент решала для себя. — Если я останусь здесь, то… ты же не бросишь меня? Повисло продолжительное молчание, которое затянулось на слишком долгое время. Как она могла такое подумать о нём? Разве он хоть раз давал повод сомневаться в себе? — Ты с ума сошла, Грейнджер? Ты и я – это то, что нерушимо, ты же знаешь! – Фред нахмурился, пытливо высматривая у неё хоть крохи сомнений во взгляде. Но она уже изменилась в лице, глядя как-то отстранённо, поверх его плеча. — Я всё это прекрасно понимаю, но у тебя же будут свои заботы с магазином! Тебе будет явно не до меня. И в этот самый момент в нём что-то щёлкнуло. Какой-то неизвестный порыв, который заставил его резко наклониться к ней и накрыть её горячие губы своими. Долгожданный поцелуй, которого Фред так долго жаждал. Неумелый, вызывающий вихрь эмоций — от сладкой неловкости до бурного восторга. Время вдруг останавливается, и всё сейчас становится таким не важным, уходящим далеко на задний план. Гермиона не закрывает глаза сразу, но отвечает на поцелуй, который кажется живым, искренним и настоящим, полным чувств и не высказанных слов. Она кладёт свои небольшие ладони на его широкие плечи, пока тот притягивает её максимально близко к своей груди. Спустя несколько долгих мгновений они всё же отстраняются, их лица раскраснелись. — Мы вместе, даже спустя столько лет! – гласит порозовевшая то ли от холода, то ли от чего-то иного Гермиона, пока ямочки на её щеках перекатываются, делая её лицо ещё более красивым и естественным. — Всегда, – отвечает ей Фред, дыша тяжело и часто. Они сидят в обнимку, деля одно шерстяное одеяло на двоих, как делали это в далёком детстве. Сейчас они счастливы. Им восемнадцать лет.