Мой маленький орешек

Спальня Шена и Хуа была обставлена с элегантностью, которой не нужна была показная роскошь. Холодные бежевые, серые и приглушенные золотые тона доминировали, сохраняя идеальную гармонию. Мягкий пепельный ковер покрывал почти весь пол, приглушая шаги, словно сам дом пытался говорить шепотом. Стены были отделаны матовым шелком теплого песочного оттенка, который ловил свет днем и становился фоном для полумракa ночью. Большая кровать с высоким обитым изголовьем стояла по центру под окном. Тяжелое кремовое льняное одеяло было тщательно расправлено, а на нем лежали несколько подушек оттенков молочно-белого, пепла и янтаря. Теперь всё искажалось двумя телами, переплетенными под одеялом. В воздухе витал нежный аромат; запах орхидей, цветов апельсина и чего-то еще более глубокого, подобного янтарным нотам мужских духов. Слева от кровати стоял современный туалетный столик Хуа — гладкий, с зеркальной поверхностью и геометрическим, почти скульптурным дизайном. На нем стояла ваза с одной белой камелией и закрытый кожаный блокнот. С другой стороны, на прикроватной тумбе Шена, минималистичной и сделанной из темного дерева, лежала книга в твердом переплете и стальные часы, снятые с запястья. Но именно лунный свет превращал эту комнату в нечто большее, чем просто место для отдыха. Серебристое сияние лилось через огромные стеклянные двери, ведущие на приватный балкон. Полупрозрачные занавески лениво колыхались от легкого сквозняка, их тени полосами ложились на стены и постельное белье. Почти полная луна висела низко над садом, ее свет проникал сквозь окна, словно пролитое молоко на стеклянном листе. Он падал прямо на кровать, отражался от изголовья, ласкал глянцевые края мебели, очерчивал контуры подушек и нежно освещал фоторамку у прикроватной лампы. На фото они были моложе, слегка улыбались после долгого путешествия, держа на руках маленького Хуа Шена. В комнате было тихо, но тишина не была пустой. Она была свидетельницей. Она помнила ссоры и примирения, нежность и молчание, все те моменты, что сплели Шена и Хуа крепче любых слов за эти годы. И сегодня ночью она была безопасной гаванью. Пространством, где не нужно было ничего говорить, потому что всё уже было сказано взглядом, прикосновением, присутствием. Тишина, еще мгновение назад мягкая и успокаивающая, как бархат, внезапно была разрезана, словно лезвием, пронзительным, болезненным звуком плача. Громкие, прерывистые рыдания ребенка ворвались в спальню подобно волне, разбиваясь о стены и отражаясь от потолка. Звук доносился из соседней комнаты. Глаза Шена широко распахнулись, дезориентированные. Его сердце забилось чаще, тело напряглось от внезапного импульса инстинкта, твердившего: вставай, что-то происходит. Но его тело отказывалось. Он лежал неподвижно, уставившись в темноту, освещенную последними лучами лунного света, его грудь тяжело вздымалась, словно на нее положили камень. Звук рыданий становился громче. Его мозг медленно организовывал мысли в логическую структуру: это был Сувэй. Это был его ребенок. Плач был слишком глубоким для сонного хныканья, слишком расстроенным, чтобы его игнорировать. Альфа тихо вздохнул, пытаясь двинуть рукой, но его мышцы ощущались как желе. На мгновение он застыл, не в силах действовать, раздавленный грузом эмоций и истощения. Прошло всего три месяца с момента травматичных родов, но его тело все еще заживало. Шен не был омегой, он был альфой S-ранга. Его тело не было создано для вынашивания ребенка. У него не было широкого таза или бедер, что сделало его роды буквально живым адом. Он никогда не чувствовал такой мучительной боли в жизни; казалось, его тело разрывают изнутри. Все это испытание длилось почти десять часов, но уже через три он захотел умолять врачей сделать кесарево сечение. У него также не было функционирующей матки; как у альфы, ее быть не должно. Также у него не было функционирующих молочных желез, поэтому их двое детей с младенчества питались готовой смесью, а Гао Ту любезно кормил Хуа Шена, когда тот был маленьким. Большую часть времени он даже не замечал, что беремен, так как его живот практически отсутствовал. Там была очень небольшая выпуклость, которую нужно было внимательно разглядеть. Его здоровье не способствовало то, что он чуть не потерял их маленькое солнышко из-за синдрома дистресса плода. Его тело не могло выдержать вес ребенка, поэтому начало его отторгать. Лечение? Ему приходилось обновлять брачную связь с партнером каждые несколько недель; была одна проблема. Энигма не знал о беременности Шена до пятого месяца, узнав только тогда, когда альфа попал в больницу из-за выкидыша. Их последующий разговор не был легким; Шену было стыдно признаться, что он разрыдался во время него. В конечном итоге все закончилось хорошо, и альфа с ребенком были в стабильном состоянии. Все эти события тяжело отразились на психике Шена. Он чувствовал, что его внутренний альфа был сбит с толку происходящим, поэтому его инстинкты бушевали, особенно во время второй беременности. Его перепады настроения были бесконечны, хотя он пытался их скрывать, но не всегда мог. Как и сейчас, лежа в темной спальне и слушая с тяжелым сердцем, как плачет их младший сын, скорее всего от голода. Сувэй был чистым ангелом; он редко плакал, разве что когда был голоден, нуждался в смене подгузника или не получал достаточно внимания. Но в остальном он был воплощением солнечного света. Он слушал плач, который, казалось, пронзал его иглами. Каждое рыдание напоминало ему о том, каким он был неудачником как родитель, как альфа. Он был чертовым альфой, он должен был быть защитником семьи, это была его обязанность — защищать своих близких, но сейчас он не мог. Все было автоматическим; он не помнил, когда последний раз спал, или ел, или даже имел силы встать с кровати, чтобы накормить ребенка. Он был рад, что Хуа Шен сейчас под опекой своего крестного и не видел своего отца в таком состоянии. В глубине души он чувствовал, что другой альфа знал, что происходит, но предпочитал не вмешиваться. Он появился на их пороге без слов два дня назад, сказав, что берет крестника в небольшую поездку. Хуа Шен был вполне счастлив провести время с крестным, и поскольку сам Шен был так истощен, что чувствовал, что может заснуть стоя, он не протестовал. — Прости, — подумал он, не произнося ни слова. Он закрыл глаза на мгновение, дрожа на грани сна и бодрствования, чувствуя укол вины. Но его тело всё ещё казалось свинцовым. Ему нужно было несколько секунд. Может, минуту. И тогда он почувствовал лёгкое движение на матрасе рядом. Хуа, без слов, без вопросов, медленно поднялся с кровати. Его халат бесшумно соскользнул со стула, а силуэт замер в луче лунного света. Шен услышал тихие шаги. Услышал, как открывается дверь. Плач продолжался, но через мгновение стих, сменившись тихим напеванием Хуа Юна и радостным гугуканием их маленького солнышка. Не успел он опомниться, как заснул с тяжёлым сердцем, истощённый, под тихое пение партнёра. Солнце уже стояло высоко в небе, лениво пробиваясь сквозь занавески, рисуя золотые полосы на полу и мебели. Воздух был тихим, слишком тихим для этого времени дня. Шен медленно открыл глаза, словно веки были склеены тяжестью прошедшей ночи. В горле пересохло, язык прилип к нёбу, а глаза пульсировали от усталости и высохших слёз. Он не знал, когда именно уснул, но знал, что плакал. Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, словно слёзы могли смыть всю его усталость, всю слабость, всё, что он больше не мог сдерживать. Теперь он лежал без движения. Он понимал, что уже день. Чувствовал это по свету. По тишине в доме. По тому, как воздух стал другим — не утренним, ещё не свежим, но уже прогретым дневной жарой. Ему следовало встать. Принять душ. Он пах сном и печалью, словно вся его кожа пропиталась болью ночи. Но он не мог. Мышцы не слушались, будто тело решило, что сегодня нет смысла продолжать. Ему нужно было что-то съесть. Живот ныл от пустоты, но каждое движение, чтобы подняться, казалось бесконечной попыткой взобраться на гору. Ему следовало проведать Сувэя. Увидеть его лицо, вдохнуть его нежный, молочный запах, тот, что бывает у щенков, пока у них не развился собственный уникальный аромат. Но он боялся. Не оттого, что не любил его. Не оттого, что не хотел. Просто его сердце всё ещё было в руинах. В нём всё ещё звучало эхо того крика, что разорвал ночь. Он повернул голову к окну. Мир был слишком ярок. Слишком обычен. Он не подходил ему, человеку, чувствовавшему себя отцом, потерпевшим неудачу этой ночью. Как человеку, который не смог защитить. Как партнёру, которому в конечном итоге пришлось сдаться. Он снова закрыл глаза. Он просто... существовал. В этих простынях, в этой тишине, в этом мягком послеполуденном свете, что щекотал его лицо и напоминал, что день не будет ждать его. Дверь спальни открылась почти бесшумно, с тихим скрипом деревянных петель, словно они тоже знали, что должны быть деликатными. Хуа вошёл медленно, осторожно ступая по мягкому ковру, приглушавшему каждый звук. В одной руке он держал фарфоровую чашку чая; она лениво парила, пахла жасмином и мёдом, безмолвно возвещая о его присутствии. Он подошёл к кровати, где Шен всё ещё лежал без движения, его взгляд был устремлён в пустоту. На мгновение Хуа просто смотрел на него, на уставшее лицо, чьи черты казались сегодня резче, глубже. На его руку, неподвижно лежащую на одеяле. На печаль, что въелась в него до костей. Он присел ближе, наклонился и поцеловал его в лоб. Долго. Тепло. Тихо. Словно говоря: "Я здесь. Дыши". Затем он поставил чашку на прикроватную тумбочку, стараясь не греметь фарфором о дерево. Он коснулся плеча своего альфы на мгновение, нежно, без давления, просто как напоминание, что тому не обязательно быть одному. Шен закрыл глаза. Он ничего не сказал. Но его выражение смягчилось, словно этого одного тепла, этого одного жеста было достаточно, чтобы его сердце расслабилось хоть немного. Его тело перестало казаться таким тяжёлым, дыхание выровнялось. Никаких слов не было. Они были не нужны. Хуа сел на край кровати, его рука обхватила запястье мужа. Он ждал. Пока тот будет готов. Пока захочет выпить чай. Или хотя бы откроет глаза, или просто пошевелит рукой. Сувэя уложили на дневной сон, так что у них было много времени. Им не нужно было торопиться.