Лилии

      Прекрасное утро начинается в обед и сопровождается ароматом свежесваренного кофе с молоком и сахаром в комплекте с еще горячими булочками из пекарни неподалеку. Немного ломит тело, но в целом замечательное утро. Сладко потянувшись, Кавех разлепил глаза, садясь на кровати и опираясь спиной на подушку, еще сонно стал смотреть по сторонам. Он бы с удовольствием подремал еще часок-другой, но его сосед специально дверь оставил открытой, чтобы приятные запахи заставили урчать живот, прогоняя остатки сна. И чего Аль-Хайтаму не спится? В своих бумажках он зашивается не меньше него, бегающего по пустыне последние несколько месяцев. Плюс тайные задания, которые подкидывает ему Нахида. Чем он вообще занимается, когда в кабинете пусто, а на столе копятся запросы на финансирование от студентов и ученых? Тем, о чем Аль-Хайтам не говорит ему. Он вообще мало что говорит, все в себе переваривает. Да и про Великого Мудреца забывать не стоит. Он, уважаемый человек, зачастую просит помощи секретаря по вопросам, которые решаются именно мудрецом, объясняя это тем, что Аль-Хайтам уже давно в этом котле варится, поэтому более компетентен. Ну, хоть замашек тирана в новом мудреце нет, и то хорошо.       — Я знаю, что ты уже проснулся. — Аль-Хайтам зашел в комнату с подносом с завтраком. Как раз, когда он показался в дверях, Кавех резко сполз вниз по кровати и укрылся с головой. Подушка упала ему на голову. Смешно немного. — Вставай.       — Ты тиран похлеще Дешрета. — Выглянув из своего укрытия, архитектор мягко рассмеялся, сдерживая громкость. Господин секретарь без наушников. На шее висят. А еще лохматый. Неужели прямо так, непричесанный, ходил до пекарни? Она от них в нескольких домах, но все равно нужно было хотя бы пригладить волосы. — И чего тебе не спится?       — Потребность в еде — основная потребность, которую нужно удовлетворять для нормального функционирования организма. — Синяки под глазами не исчезнут за одну ночь, но выглядит шумный сосед более чем отдохнувшим. — Как себя чувствуешь?       — Замечательно. А ты? — Неужели волнуется, что переборщил? Это мило. Аль-Хайтам вообще милый. Когда молчит. Но обычно его придушить хочется. Особенно когда начинает нудеть и читать нотации. — Решил устроить завтрак в постели? — Вторая кружка с кофе без молока и булочек на двоих. — Кто ты и что сделал с Аль-Хайтамом?       — Будешь болтать, передумаю, и пойдем есть на кухню. — Не передумает. Этот ухмыляющийся старший это прекрасно понимает. А еще говорит шепотом, не хочет оглушить, принимает особенность слуха, как норму. — Поэтому будь добр, — поднос переместился в руки только что севшего архитектора, — молчи и ешь. А после спать.       — Какой у тебя интересный, а главное насыщенный планами день. — Дождавшись, пока Аль-Хайтам наденет наушники, Кавех заговорил нормально. Они стоят на умеренном шумоподавлении. — И давно ты стал пенсионером?       — Это лучше, чем носиться по всему Сумеру или уйти в пустыню кормить пустынных лис. — Переставив поднос с завтраком между ними, Аль-Хайтам поднял подушки, чтобы удобнее было облокачиваться на них. И, правда, что с ним? Не любит он есть в кровати, а сегодня что-то захотелось.       — Охо-хо, очень смешно. — Съязвив, Кавех стал разламывать булочку на маленькие кусочки. — Я не специально их ищу. Они, видимо, считают меня за покровителя, после того, как я помог их сородичам, или что-то вроде того. — Какая же Аль-Хайтам скотина. Все издевается над ним. Ну не мог он бросить беззащитных лисят в беде. А этот умник все припоминает ему. Хорошо, что лисьей матерью не назвал еще. — Если у тебя нет сердца, то у меня оно есть, и я попросту не могу пройти мимо попавшего в беду. Даже если это лис. Тем более оставить его голодным.       — Вот развопился. — Вздохнув, секретарь Академии ничего умнее не придумал, как заткнуть соседа более крупной половиной выпечки. Ему не громко. Наушники распознают Кавеха на автоматическом уровне, поэтому и уровень громкости меняется в зависимости от ситуации на безопасный. Но есть очень хочется. — Ешь уже. А то кофе остынет.

******

— Совсем все плохо? — Глупый вопрос. Каэнри’ах соседствует с ее землями. Оазис Вурукаша скоро падет, если они не придумают, как остановить бедствие, которое уничтожает Сумеру. И пески, и леса — все равно перед скверной и ядом Бездны. Перепачканная в грязной крови одежда была разбросана на полу. Обычно на нее и капли не попадало, а тут… Белого совсем не было видно. Словно богиня с головой нырнула в чан с черно-фиолетовой жижей.

— Эти псы лезут изо всех щелей! — Даже вода с ароматными маслами не перебивала вонь оскверненной плоти. — После падения Каэнри’аха эти твари становятся все свирепее. — Колючие терновые лозы не позволяли лилиям появляться, уничтожая совсем крохотные бутоны своими шипами. — Я отбила поселение, я не пропущу их к тебе, покуда я могу стоять на поле боя, но я слишком много потеряла. И хварн, и джиннов, и людей. — Шипы ранили богиню, но продолжали расти. А светлые волосы скрывались под темными лозами. — Я запечатаю врата. И плевать мне на то, что могли остаться выжившие. Они же даже больше не люди! — Зла. Прекрасна, но зла настолько, что буря песка закрывала небо. — Уничтожу все! — На эмоциях она стала бить ладонями по бортикам ванны.

— Сама не пострадала? — Красные капельки стекали по вискам. Нужно остановить ее, а не то быть в пустыне новым оазисам, но не спасением это кончится, а бедами. Вода быстро отравляется скверной. Вот только смертных это не останавливает. — Бросай все и отступай ко мне. — Что скрывает мутная от звериной крови вода? От одной мысли, что яд попал в кровь богини, ноги подкашиваются. Что будет с ней, если это произойдет? — Тебя не ранили? — На его территориях сейчас спокойнее, хотя нигде сейчас небезопасно. У Руккхадеваты так же все плохо, как и на землях Набу Маликаты. У него же жизни почти нет, поэтому хворь и бушует меньше.

— Нет. — Ответ на все вопросы. Она не ранена. И она не сдвинется с места, пока не уничтожит всю напасть. Не пропустит и щенка в пески царя Дешрета. Сможет защитить. А после и разберется с тварями в лесах архонта. С Ли Юэ прут чудища так же, как из незапечатанных врат Каэнри’аха. — А после я оторву голыми руками башку этой дуре! — Шипы впивались в шею и плечи, пока богиня рычала от злости. — Одурела, влезла в порядок, разрушила его, а теперь нам разбираться с этой напастью. Да чем эта нация безбожников ей не угодила?! — Баночки и бутылочки с маслами были сброшены с бортика, разбиваясь со звонким грохотом. — Неужели она не знала о последствиях? А к нам не полезла потому что нас в Сумеру было трое? Жалкая трусиха! Или мы следующие? О, я хочу на это посмотреть. Ей бояться надо тебя, того кем ты стал благодаря мне!

— Вот разошлась. — Пускай ярость Богини Цветов была опасна до разрушений, но даже так не было никого прекраснее ее. И царь с запретными знаниями поспорил, кого нужно бояться. Эта женщина безумна и сильна. Слабую и нормальную он бы никогда не полюбил, будь она хоть трижды богиней. Только Повелительница снов. — Одно твое слово, и я брошу ей вызов и преподнесу тебе ее голову в дар, а кровью ее я окроплю каждый бутон твоих цветов.

— Позже. Дождемся момента, когда начнут гибнуть ее архонты, а новых еще не будет. Тогда она будет слабее, чем обычно, а у нас, не архонтов, будет шанс на безоговорочную победу. Не хочу рисковать и каплей твоей крови. — И все-таки Дешрет не мудрейший царь, а безумец. И не в запретных знаниях причина. Он сам по себе жестокий до геноцида. Ее безумец. — Все, больше не хочу говорить об этой дуре. Принеси мне полотенце.

— Слушаюсь и повинуюсь. — Выговорилась и сменила гнев на милость. Терновые лозы стали засыхать и отваливаться, уступая место лилиям. Самым обыкновенным. — Что-то еще?

— Да. — Встав на ноги в ванне, богиня ждала, когда царь подойдет ближе. — Достань меня. Не хочу босыми ногами по стеклу ходить.

— Как будет угодно. — Красивая. С головы до пят, а мокрые длинные волосы липнут к обнаженному телу. Не соврала. Нет ни царапинки на светлой коже, а уколы от терновника уже исцелились. Лишь мягкие и плавные изгибы тела, от которых взгляда невозможно отвести. И полотенце падает из рук, пока под ногами хрустит стекло, а аромат масел смешивается с запахом цветов. Если Набу Маликата сейчас скажет, что передумала и прикажет убить высшую богиню, он нападет на Селестию без колебаний. Он готов уничтожить весь мир ради нее, или наоборот спасти, если она пожелает. Что уж говорить о какой-то полоумной, которую он даже за богиню не считает. У него есть только одна богиня, и у нее глаза цвета крови, а на губах хитрая ухмылка.

******

            — Может все-таки пройдемся? — Солнце плавно опускалось к горизонту, окрашивая комнату в приятные теплые оранжевые тона.       — А тебя что-то не устраивает? — Мягко перебирая светлые пряди с темными кончиками, Аль-Хайтам приоткрыл глаза. Нормально же все было. И что его соседу в постели не лежится? — Уже поздно.       — Какое поздно? — Привстав с чужой груди, Кавех насупился, кивая на окно. Даже не потемнело. — Еще светло, да и дети на улице бегают. Ты точно младше меня? Иногда я думаю, что ты намного старше. Старше гробниц.       — Слишком много слов за одну минуту. — Пришлось хватать архитектора и утягивать обратно на себя. Не хочется ему с голой задницей ловить этого шумного парня по дому. Хочется лежать и перебирать светлые волосы. У Кавеха они мягкие. — Сейчас может и не поздно, но пока ты приведешь себя в порядок, уже стемнеет. Зачем понапрасну тратить выходной, если можно просто воспользоваться оставшимся временем и отдохнуть как следует.       — А кто в этом виноват? — Этот зануда скрутил его, как бесящегося котенка и держит. Ну уж нет. Такого отношения к своей персоне Кавех не потерпит. — Подсказка — это очень занудный парень, который не слушает просьбы не кончать туда, куда не просят. — Месть не заставила себя ждать, поэтому архитектор ничего умнее не придумал, как укусить. За грудь. Больно.       — Совсем сдурел? — Отпустив заложника, Аль-Хайтам сел на кровати и сразу же стал тереть место укуса. Синяк в виде следов от зубов ему обеспечен. Класс… — Бешенный.       — Будешь знать, как старших не слушаться. — Парень был более чем доволен своей местью. И вообще, он же не жалуется, когда его кусают. Так чего этот секретарь так развопился? — Да и не увидит никто. Ты же без одежды не разгуливаешь.       — Придурошный. — Даже обидно как-то стало. Ну, не послушался, не сдержался, но можно было не так больно кусаться. Чуть бусинку не отгрыз этот бешенный пустынный лис. Зверь.– И с чего ты взял, что никто не увидит? — Совсем не то нужно было сказать. Вернее то, но с предысторией. А то точно придется ловить. Плакали окончательно его выходные.       — Оу… Ну тогда ты просто придумаешь что-нибудь. — Никто никому ничего не обещал и не приносил клятв, но неприятно кольнули слова соседа. Ладно, сам виноват, но и Кавех в стороне не останется. — Я же придумываю, и ничего, не рассыпаюсь. Тебе помочь с отмазками?       — Я не это хотел сказать. — Ледяной голос и глаза явно были знаком приближающейся беды. — Великий мудрец с его желанием нас собирать на совместное времяпрепровождение в виде похода в баню имеет удивительный талант находить меня и тащить с огромной шумной толпой в эту проклятую баню. — Накипело, поэтому Аль-Хайтам стал выговариваться. Он же слушает жалобы соседа. Теперь его время жаловаться. — Я еще ни разу не смог избежать этих, прости Нахида, посиделок.       — Допустим. — Выдохнув, архитектор решил пока для начала выслушать хозяина дома. Его же всегда слушают. — И в чем проблема? Помимо того, что шумно? Я же дома и пока свободен, могу поковыряться в наушниках и сделать защиту от воды более прочной.       — Они справляются. — Еще чего. Тогда Кавех всю ночь будет разбираться с его наушниками и снова не выспится. — Проблема в том, что мужики в возрасте любят языками чесать похлеще женщин. — Как он не старается отстраниться от разговоров о любовных похождениях, да и вообще от любых разговоров, какой-нибудь глава или его зам, или еще кто пристанут к нему с расспросами о личных кроватных победах. — Мне и так не улыбается сидеть со стариками и слушать их болтовню, а быть звездой их обсуждений и подавно. Без меня, мне в след — пожалуйста, хоть до посинения. Но то, с кем я сплю, как и как часто должно волновать только меня, а не старых пердунов. — Сам не заметил, как разошелся, а слова так и сквозили обиженным раздражением.       — Мне тебя даже жаль. — И как-то вся злая обида испарилась, не успев укорениться, из-за того, как Аль-Хайтам жаловался на приставучих коллег. Допекли парня до срыва. — Но, если это поможет, можешь сослаться на таинственную пустынницу. — Даже дыхание сбилось. Милый. Редко его так прорывает. Поэтому уже Кавех тянет к себе Аль-Хайтама, зарываясь пальцами с мозолями от карандаша в волосы. — Там, не знаю, пробралась в ночью в Академию, ты ее поймал и наказал на месте.       — Ну и версия… Какого ты обо мне мнения? И если я такое скажу, вопросов будет еще больше. — То, как его обнимают, вынуждая уткнуться в шею, подкупает и успокаивает. Да и пальцы слишком нежно подергивают за волосы, заставляя довольно выдохнуть и касаться губами подрагивающей вены и отпустить ситуацию. Надежда на спокойный остаток выходного еще есть.       — Просто они считают тебя нелюдимым и одиноким вот и, как умеют, стараются своими разговорами помочь тебе влиться в коллектив. — Щекотно от дыхания и еле заметных прикосновений и приятно одновременно. Мурашки тому подтверждение. — Дай им шанс. Не думаю, что они хотят тебе зла.       — Зачем? Мне хватит любви одного человека. Если хотя бы ему я буду нужен, то пусть весь мир меня ненавидит. — Вот же ирония. Тот «один» в свое время сам с ним заговорил по причине того, что считал так же, как и эти старики из Академии. Слишком яркий и теплый для холодного зала библиотеки.       — Интересная у тебя позиция, конечно. А друзья? — Кавеха сейчас определенно и целенаправленно целуют. На случайные прикосновения это уже не похоже.       — Один человек, Кавех. Другие — не важны. Возможно, приемлемы и терпимы, но не более. — Пусть архитектору и щекотно, но он не отстраняется от ласки, откидывая голову назад, давая больше пространства для прикосновений. — Все неважно. Только один человек.       — Тогда, когда встретишь такого человека, обязательно познакомь. — И непонятно почему его сейчас укусили. Может это месть за синяк на груди? Да какая разница, когда его сразу же зацеловывают, а объятья подминают под себя. Все ненужные мысли о том, кто же так может быть важен для бывшего временно исполняющего обязанности Великого Мудреца, отправляются в дальний ящик, печь, пока на Сумеру опускается вечер.

*****

— У тебя не будет проблем, если он узнает, что ты приходила ко мне? — Руккхадевата с мягкой улыбкой смотрела на гостью, обнимающую аранару. Арабасити против не был. Ему, как и остальным существам, нравилась Богиня Цветов.

— А с чего у меня должны быть проблемы? — Богиня слабо покачивала головой в такт поющему существу. — Или я не могу повидаться с подругой? Теперь и мне нет места в твоих лесах?

— Нет, что ты? — Поспешила оправдаться архонт. Она всегда будет рада ей. И ему она будет рада. Просто с царем… Стало все слишком сложно из-за запретных знаний. — Ты всегда желанный гость в моих лесах. И это никогда не изменится, чтобы не случилось.

— Не смотря на то, что именно я рассказала ему о наличии запретных знаний и передала их ему? — Аранара остановил свое пение и теперь со страхом в глазах-бусинках смотрел на богиню. — Он же не рассказал тебе, откуда ему они стали доступны. Вот я и пришла, чтобы прояснить недоразумения. Я рассказала ему о них, и если кого и презирать, то меня.

— Я поняла это сразу. Только архонты и высшие существа, такие как ты, с ними знакомы. — Разумеется, она сразу поняла, кто Дешрету передал запретные знания. Царь не говорил прямо, но что-то в глазах такое промелькнуло, страх за богиню и кару, которая непременно ее настигнет, что все стало ясно. — Но не понимаю почему.

— Потому что это было его желанием, несмотря на все риски и расплату. — Пришлось отпустить Арабасити, а то аранара уже вовсю дрожал от темы разговора. — Поэтому ненавидь меня, но не отворачивайся от него. Особенно тогда, когда придет к тебе, разбитый и пустой, с опущенной головой, прося о помощи.

— Уверяю тебя, ненависти ни к нему, ни к тебе я не испытываю, но помочь… — И как ей быть? Руккхадевата любит богиню, которая ей улыбается, не смотря на печальные слова. — Он знал о цене, о безумии, о бедах, что принесет.

— Не о безумии я говорю. — Приятно слышать, что царя не ненавидят. — Ты уже должна была заметить, что надвигается что-то, с чем мы не справимся, а если и справимся, то заплатим слишком высокую цену. Скверна и гончие и на твоих землям буйствуют, а природа кричит о грядущих бедах.

— Ты как? — Разумеется она заметила. И по шелесту листьев на деревьях, и по тревоге аранар, и по воздуху, ядовитому и тяжелому в зонах увядания. Великая Властительница Кусанали больше с природой связана, но Набу Маликата… Цветы в ее землях стали гибнуть, а это дурной знак.

— Нормально. Только тревожно мне, что падение Каэнри’аха и его последствия, лишь начало большей беды. — Переживает. Видно по поджатым губам. Милая Кусанали. Слишком мягкая и совсем не подходи на роль архонта. — Словно совсем обезумела ваша Селестия из-за безбожников, что и мы расплачиваемся за независимость вместе с Каменным драконом.

— И мне. — Знает она, что нельзя было трогать целый регион, но кто ее слушать станет? Повелитель камня слушал, но в Ли Юэ война архонтов его знатно истощает, еще и Аждаха… Селестии на руку, если Сумеру и Ли Юэ ослабнет.

— Поэтому ты тоже чувствуешь, что к чему идет. Оттого я и прошу не отворачиваться от него, когда он останется один. — А теперь испуганно смотрит, не верит или не понимает. Вернее, понимает, но не принимает.- И не смотри на меня так, словно я уже мертва. Но сдается мне, что я уйду раньше вас. И не за себя мне тревожно, сама знаешь, я и так аномалия этого мира, поэтому мой уход — вопрос времени, но тревожиться за дорогого супруга — долг жены. И за него мое сердце неспокойно. Но напоследок, — улыбка богини стала теплее, а под ногами и в волосах распускались падисары, — я дам хлебнуть такого отчаяния всем тем, кто посмел покуситься на наш Сумеру.

— В этом я не сомневаюсь, но — подойдя ближе, Руккхадевата опустилась перед богиней, укладывая голову на ее колени — так она не увидит ее слез, — я попрошу тебя не покидать нас как можно дольше. И я исполню твою просьбу. — Что ей сделать, чтобы падисары росли вечно в Сумеру? Как ей всех спасти? Ни одна мудрость не дает ей ответа. За передачу запретных знаний цена одна — половина силы, а в нынешней ситуации Набу Маликата подписала себе этим смертный приговор. Хотя, если ее спрятать, отправить подальше от Сумеру, то может и обойтись. В Мондштат. Архонт ветра поможет… Только сама Набу Маликата не покинет песков, пока она — то, что не дает скверне пробраться на территории Дешрета.

— Сделаю все, чтобы выполнить твою просьбу. — И на сердце спокойно стало, потому что Руккхадевата не обманет ее, поможет Дешрету, когда придет время. Только горячие слезы обжигают душу. Слишком больно ее Кусанали. Поэтому, в силах Богини Цветов это сделать, и стоит ее телу остыть, как Руккхадевата навечно лишится тех немногих чувств, что у нее есть, а именно боли от них. Даже в следующем воплощении.

*****