expérience nocturne

Акт первый

Пряная Вишня

Нет, он, конечно, знал, что сегодня положенный выходной вечер, но музыка из комнаты Санкёр прервала всякие его думы. Разве можно вот так самовольно… Конечно, он сам согласился с тем, что она теперь будет жить в гостевой комнате. Это практично, и не нужно тратиться на бензин. Кто он такой, чтобы нарушать покой субботнего вечера женщины, которая и так готова ради него на все?Она не заперла дверь, через щель пробился и свет, и попадавший в этот отрезок недоступности легкий женский силуэт. О, она отпустила себя, она танцевала так, как он никогда и не видел, музыка вела ее так хорошо, что казалось, она состоит из нее, внимает каждый звук и вибрацию. Он клянется, он хотел лишь спросить у нее о забытом им же расписании, едет ли она утром куда-нибудь. А может, ему удалось бы выцепить ее ради утреннего кофе или, быть может, короткого, но такого важного вечернего мозгового штурма, когда он, чуть ли не вцепившись в стилус, а лучше карандаш, вырисовывает идеи, а она тенью стоит сзади и еле дышит, ожидая на секундную оценку его очередного творения. Схватывает как автомат и анализирует. Идеальная отточенность. У него всегда потеют руки, это игра на скорость воображения. Скорость… ее она и не сбавляет, держа захватывающий темп: бедра, руки, тело подвижное, пластичное, в свете лампы переливаются рельефы мышц, слышно, как она срывается на рваный выдох. Она не танцует — борется. Возможно, с внутренними конфликтами, а может, злится на утреннюю стычку, когда он, окрыленный новой, ударившей в голову идеей, столкнулся с ней в дверях кухни и чуть не снес, потому что ни черта не видит дальше носа, когда перед глазами у него только идеалистический образ нового акуматизированного злодея. Благо, ее реакции хватило оттолкнуть его от чашки с кофе, задержать тело в секунде от порчи одежды. Ладонь, упертая в грудь, почувствовалась оградой, в которую он невзначай врезался, потеряв всякое управление. Она мягко вскидывает руки, обводя ими рельеф шеи и ключиц, они медленно текут вниз, и вся она распрямляется как нечто неподвластное собственным костям. Он не может отвести взгляд, не может двинуться, дышать — ничего, он пленник ее хаотичных движений, в них улавливается и грация Маюры, и беспринципная сила Натали. Внутри него зарождается чувство, его он вовек не спутает ни с чем, текущим по его венам. Вдохновение. Горячее, вязкое ощущение, заполнявшее грудную клетку, обжигающее, перехватывающее дыхание. Он готов открыть дверь и разорвать ее момент, поддавшись той же музыке. Но стоит неподвижно, ожидая конца. Сердце стучит бешено, так, будто это он отплясывает, применяя самые запретные приемы на каком-нибудь шоу талантов, где талант давно проплачен. Она сильно выгибается, оставляя воображению дорисовывать край ее ребер, чуть заметно проглянувший из-под пижамного топа. Она убьет его, если узнает, что он позволил себе видеть ее такой. В некотором смысле распущенной, страстно преданной чему-то помимо его психопатической идеи вернуть Эмили в строй. Музыка теряет свою силу, и женщина, ранее захваченная танцем, тяжело оседает на пол. Он сжимает кулаки, его тревожит этот вид, хотя бы потому что это выглядит чарующе. Танец всегда был мощным выбросом энергии в пространство, а энергию и эмоции он считывать умеет. От нее тянет тем, во что он никогда не лезет, предпочитая оставлять ее эмоции на ее же суд. Она переполнена трепетом, волнением и всепоглощающим жаром момента. Весь Париж затихает по сравнению с кострищем эмоций в этой комнате. Он бы воспользовался ей, не будь она ему так близка, — эти эмоции сожгли бы весь город. Она растекается, отклоняется на изножье кровати, сбрасывает очки, ее грудь вздымается от тяжелых вдохов, губы приоткрыты, вбирают воздух, пропитанный ее же дорогим парфюмом, запахом шампуня, тонким оттенком вишневого геля для душа. Все это смешивается в тугой вишневый аромат, наровивший заполнить весь коридор второго этажа. Габриэль пьянел. Она чувственно прикусила губу, устремив руку куда-то вниз в неосторожном движении. Он закрыл глаза, не в праве смотреть на столь личное — возможно, то, что в порыве принесет ей столько удовольствия, сколько он сам от жизни никогда не получит. "Не настраиваться на ее волну" — первое правило аккуматизации. Игнорировать, искать другие источники эмоций. Будь то стыд от неуклюжей запинки о порог на высоких каблуках, в платье из его же последней коллекции, или внезапная боль от его железной хватки на предплечье, потому что если она упадет перед камерами, то уронит себя вместе с его репутацией. Или внезапная дрожь рук, когда она в одном белье обязана стоять неподвижно, пока он, словно на манекене, создает очередной шедевр, в котором она представит лимитированную коллекцию. Какая честь. Закатав рукава, с булавками в зубах, он намечает расположение длинного шлейфа, в будущем расшитого узором спелой черешни, роскошного, словно хвост павы. Его руки неминуемо касаются ее поясницы сквозь ткань, что-то очерчивают, надавливают, оставляя на ткани наметки. Она хватает его за руку и, обернувшись, держит за запястье с еле слышным раздраженным "месье Агрест!", а шлейф, недоработанный, неограненный, обвивается вокруг ее бедра, и Габриэль готов поклясться, что она — лучшее, что случалось с ним за всю его карьеру. Она не была моделью, но в этом и прелесть француженки, готовой рассыпаться только от одного легкого прикосновения. Он поднимает бровь и поворачивает ее обратно за бедра, в компенсацию за то, что сбила. Она с трудом выдыхает. Ассистентка — да, пожалуй. Она кусает губу изнутри, когда он позволяет своим рукам освободить ее спину от бюстгальтера — платье не подразумевает его присутствия, и она остается придерживать лиф, в надежде, что этот чертов гений сейчас одумается, но нет, в его очках отражается свет, и он, не задумываясь, убирает ее руки и откидывает ненужный элемент чуть ли не на пол. Только тогда она понимает, что он настолько увлечен платьем, что вовсе не замечает ее. Она не дышит, когда он просит опустить руки, боится, что лиф вдруг подведет, но тот стойко держится, и она сдается. Не замечать ее — важно. Если только на секунду погрузиться в ее голову, его захлестнет. Он чуть присбаривает атлас на талии, пытаясь понять, что сделать, чтобы ткань вновь подчеркнула ее точеную тренировками фигуру, но она снова вцепляется в проклятый лиф, и Габриэль срывается, хватая ее за локти, она вскидывает руки в немом жесте испуга. "Экспириенс" — заключает он, заводя ее руки за спину, обматывая их первой попавшейся лентой. "Премия за это? Почетная грамота, надбавка?" — хрипло выдает она, легко бы выбравшаяся из ленты, но, черт возьми, что-то держит. "Мое спокойствие" — отвечает он, продолжая работу, попутно записывая что-то в блокноте. На следующее же утро, она пьет кофе, сидя на кухонной тумбе в перекошенной от сна футболке и чуть спущенных на талии штанах, пока хозяин дома, такой же помятый, греет нос в пространстве между ее шеей и волосами. И она давит на его затылок. Это вынуждает его упереться губами в ее шею, и Натали выдыхает сквозь полуприкрытые губы. Он нравится ей таким. Ничего не требующим, тонущим в свинцовом спокойствие ее дыхания.