Капитуляция

Дверь в камеру открывается, скрипя как кость, которую ломают без наркоза. Зейн проходит вперёд, толкая меня внутрь коротким движением плеча. Воздух здесь спёртый, пахнет сырым бетоном, ржавчиной и… медью. Кровью? Взгляд блуждает по пустым серым стенам, пока не останавливается на нем. Ксандр… Он сидит на полу в дальнем углу, прислонившись спиной к стене. Наручники блестят в тусклом свете единственной лампы под потолком, голова запрокинута, глаза закрыты. Рубашка расстёгнута, на смуглой коже грудной клетки пестрят тёмные подтёки, синяки, расходящиеся от рёбер фиолетовыми всполохами. Но даже в таком виде, в цепях, он не выглядит сломленным. Шок бьёт по вискам тяжёлым молотом, ноги становятся ватными, ладошки мгновенно влажными. — Что… что случилось? Зейн не смотрит на меня, продолжая буравить взглядом молчаливого Ксандра. — Комендант ван Хейс замешан в контрабанде. Сеть раскинута по трём округам. Его взяли вчера, когда он пытался забрать препараты. Подельник скрылся. Нужно выяснить все звенья. Имена, явки, маршруты. Информация не укладывается. Ксандр попался? Но это же его империя, его сектор, его правила… Он всегда мог отправить кого-нибудь вместо себя, подставить. Как сотню раз делал со мной. — Почему не Третий отдел? — вопрос вырывается быстрее, чем я успеваю прикусить свой язык. — Это же их работа… — более робким голосом продолжаю. Зейн наконец поворачивает ко мне лицо, в глазах лишь презрение, ни намека на сострадание. — Канцлер поручил дело мне, потому что он был моим подчинённым. Я должен найти к нему подход, потому что знаю, как он мыслит. Логично. Чёртовски логично. И от этого ещё страшнее. — А при чём тут я? — шепчу, уже догадываясь, зная ответ, но отчаянно надеюсь ошибиться. — Ты тоже была с ним знакома. Довольно… долго, — в его голосе нет намёка на издёвку, только констатация факта. — Так что вперёд, вытяни из него всё. Я приоткрываю вмиг высохшие губы, но сказать ничего не успеваю, Зейн пресекает: — Приказы не обсуждаются, курсант Рейн Он разворачивается и выходит, захлопывая за собой дверь. Звук проржавевших петель режет слух, давит на грудь… Я остаюсь один на один. С ним. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Ненависть, слишком знакомая, острая тут же поднимает голову. «Смотри, как он сидит. Пусть сдохнет. Пусть его разорвут на части те, кому он перешёл дорогу.» Это сладкая, тёмная мысль согревает изнутри, наполняет силой. Но тут же, из самых потаённых глубин, выползает что-то другое. Жалость? Нет, не то слово. Что-то примитивное, животное. Привычка? Он был центром моей вселенной, моим адом и моим наркотиком. И даже видя его униженным, я не могу вырвать из себя эту отравленную нить, что связывает нас. Он шевелится, медленно открывает глаза. Черная, блестящая обсидианом радужка сканирует меня сверху вниз. На его измученном лице расползается улыбка, раны на губах трескаются, капли крови Ксандр слизывает языком. — Ну привет, контрабандистка. Его голос хрипит, но в нём всё та же наглая, неистребимая уверенность. Будто не он в наручниках на грязном полу, а я. — Заткнись, — шиплю, но звучит это жалко, по-детски. — Обидно? Что твой личный палач попался? — он откашливается, гримаса боли на секунду искажает лицо, но тут же сменяется всё той же маской презрения. — Почему я? — задаю вопрос скорее себе, глядя в стену за его головой. — Почему именно я должна это делать? Ксандр молчит пару секунд, потом пожимает плечами, насколько позволяют наручники. — Думаю, это проверка, Райна. Проверяют тебя. Готова ли ты выступить в роли карателя для своего бывшего надзирателя. Интересный психологический эксперимент, не находишь? Его слова попадают точно в цель. Канцлер — холодный стратег, Зейн его верный пес. Наверное, это вполне в их духе. Сделать меня орудием. Посмотреть, чья сторона во мне возьмёт верх, кого я выберу и можно ли на меня положиться… — Они тебя казнят, — говорю, стараясь голос сделать ровнее. — Знаешь это? Тебе всё равно? — Посмотрим, — отвечает он загадочно и смотрит куда-то поверх меня, в несуществующую точку. Потом взгляд возвращается, становится пристальным, требующим. — Освободи меня. Я фыркаю. —Ты с ума сошел? — Райна, ключ от наручников где-то за дверью: в столе, ящиках… Отыщи, ты сможешь. Неужели не хочешь помочь мне выжить? — Я уже помогла один раз, — злость затыкает жалость. — Мне этого хватило! — Так и я тебе помог выжить. Разве нет? — улыбка и старый привычный тон, от которого кровь стынет и закипает одновременно. — Нет. Ксандр покачивает головой из стороны в сторону, прикрывая веки. Он ожидал от меня отказа? Или просто смирился с участью? — Тогда хотя бы подойди, помоги встать. Нога онемела, — пытается пошевелить левой лодыжкой, и кривится. Это явно ловушка. Вижу, чувствую всеми фибрами, но в его голосе слышен намёк на слабость, на боль, и это обезоруживает. Ненависть борется с чем-то иррациональным, глупым, с желанием доказать, что я сильнее обид. Что я могу подойти и не сломаться. Делаю два осторожных шага. Потом ещё один. Он смотрит снизу вверх, не моргая. Наклоняюсь, протягиваю руку, чтобы помочь ему подняться под локоть. И в следующее мгновение мир переворачивается. Его сцепленные наручниками руки взмывают вверх, цепляются за мою шею и резко тянут вниз. Нога подскакивает, ловко зацепляет мои щиколотки. Я падаю вперёд, всем телом обрушиваясь на него. Воздух вышибает из лёгких. Прежде чем успеваю понять что-либо, он перекатывается, используя инерцию и вес, и теперь уже нависает сверху, всем телом вдавливая меня в холодный, грязный пол. Наручники упираются металлом в мою шею сбоку. — Вот так-то лучше, — Ксандр дышит мне в лицо. Запах крови, пота и того самого, неизменного — пороха и кожи — щекочет обоняние. Его вес обездвиживает, разум кричит от ярости и паники. — Сволочь! Я… — Тихо, — он прижимается сильнее, и наручники сильнее впиваются в кожу. — У нас мало времени. Слушай. Ксандр говорит тихо, быстро, и в его голосе впервые нет ни издёвки, ни игры. — Мне осталось недолго. Они ввели мне какой-то препарат, я видел, как другие от него подыхали за сутки. И то, так долго держались лишь те, на ком экспериментировали с противоядием. Знакомо такое? Ледяная волна накрывает с головой. Конечно знакомо… Находясь много времени рядом с Марией, я слышала многое, видела документы, что та активно старалась спрятать. Вероятнее всего, ему ввели коктейль из нейротоксинов. И сделано это было не для пытки, а для медленной казни. Начинает активно воздействовать от шести до восьми часов. Сначала онемение, потом отказ органов. Смерть, скорее всего, наступает во сне, без шума, без следов. Ксандра уже списали. Он — ходячий труп, и Зейн это знает. Он намеренно дал мне мёртвого человека, чтобы я вытянула из него информацию. Слишком цинично, не ожидала такого от Зейна. — Зачем… зачем тебе это говорить? — произношу на выдохе, стараясь держать голос ровным. — Потому что ты здесь, потому что… — он прерывается, дыхание сбивается на секунду. — Потому что из всех образов в моей голове ты — самый живой, Райна. Самый ненавистный и самый… нужный. Его слова остаются в воздухе между нами, оседая на языке горькой таблеткой. Я ненавижу его, хочу, чтобы он страдал, хочу, чтобы он исчез… Но мысль о том, что через несколько часов его не станет… что он просто растворится, превратится в пепел прошлого, оставляет в груди ноющую дыру. Да, между нами была война и она не заканчивалась… Но что будет, когда Ксандра не станет? Война закончится? Нет… Просто будет шаткий мир, в котором заживо похороненной останется часть меня, моей души… Без него не будет того безумного огня, что прожигал меня изнутри. Не будет этой борьбы, в которой я чувствовала себя живой, даже когда хотела умереть. Он — моя болезнь и лекарство одновременно; мой яд и противоядие; моя тюрьма и моё же определение свободы. Мысли путаются, сплетаясь в комок противоречий: Ненависть. Жалость. Желание. Страх. Любовь. Любовь? Да, чёрт побери, любовь. Извращённая, уродливая, выросшая на крови и грязи, но это всё, что у нас есть. Внутренний голос, как змей-искуситель, шепчет на ухо: «Он и так умрёт, он нежилец. Ты ничего не изменишь. Но ты можешь взять то, что принадлежит тебе, то, чего так отчаянно хочешь. Первый и последний раз…» Я смотрю Ксандру прямо в глаза, в чёрный, бездонный омут, который когда-то поглотил меня целиком. А после приподнимаюсь ему навстречу. Я впиваюсь своими губами в его рассечённые, солёные от крови. Ксандр замирает на долю секунды, то ли сопротивляется, то ли не понимает, что делаю, но потом отвечает. С той же яростью, с тем же отчаянием. Наручники бьют меня по ключице, но боль распаляет ещё больше. Она всегда идёт за руку с наслаждением, когда речь идёт о нем. Языки сплетаются в страстном танце, опуская горячий спазм вниз живота. Мы не знаем, что такое нежность, можем только сражаться. Наша страсть — это последний шанс оставить друг на друге шрамы, которые уже никогда не затянутся. Его руки в наручниках скользят по моеиу телу, забираются под ткань формы. Мои пальцы впиваются в его волосы, оттягивают голову, открывая шею. Я кусаю её, облизываю пульсирующую артерию, чувствую, как он вздрагивает и издаёт низкий, хриплый стон. — Райна… — рычит он прямо в губы, голос надрывается, по-настоящему, без притворства. — Я… — Молчи, — шепчу, срывая с него остатки рубашки. Мы разворачиваемчя, Ксандр оказывается подо мной. Я провожу руками по идеальному телу, каменным мышцам… Синяки, шрамы, горячая кожа. Опускаюсь, целую каждый изъян, каждый след, оставленный на нём этой жизнью, и, возможно, мной тоже. Ксандр хочет перевернуться, взять контроль, но я сильнее сейчас. Сильнее отчаянием, от осознания конечности этих минут. Лязг бляшки, скрип ширинки, мы нетерпеливо стремимся друг другу на встречу, пока не почувствуем то, что могли бы ощутить давно, не будь оба упёртыми идиотами. Он входит быстро, глубоко, наполняя меня своей плотью, своей яростью, страстью. Ксандр не даёт привыкнуть, хватает за бедра, и движется подо мной вытесняя шлепками все мысли. я метал наручников трет ягодицы, но уже не охлаждает, только нагревается сам. Стоны дерут горло, пытаясь вырваться из сомкнутых губ. Я сдерживаясь, не хочу, чтобы все кончилось раньше времени, не хочу, чтобы нас прервали… — Ну же… моя дерзкая… контрабандистка, — Ксандр говорит прерывисто, низко, — я знаю, какая ты можешь быть громкая… Не скрывай порывов… сейчас это лишнее… Он приподнимается и ловит грудь ртом, прикусывает поочередно один, потом второй сосок, проникает глубже, растягивая. Мои глаза закатываются и я позволяю себе первый сиплый стон. Встречаюсь с ним взглядом и вижу на дне радужки смесь восхищения и победоносной радости. В отражении глаз — мое извивающееся тело, охваченоое жаром желания и надежды, что это, быть может, наша не последняя близость. Ксандр хрипит, ускоряется, но я давлю ладонями ему на грудь, останавливая. Опускаюсь, целую, слизываю капли крови и начинаю двигаться сама. Задаю медленный томящий ритм, издеваясь, не то над ним, не то над собой. Желание продлить наслаждение затуманивает разум, отталкивает страх быть пойманными. Но мимо маленькой щели под потолком проходит две пары армейских ботинок, поднимая пыль, заслоняя тусклые лучи солнца на закате дня, и мы оба снова срываемся. Все происходит быстро, грубо, на холодном полу, почти без слов. Только прерывистое дыхание, хриплые стоны, глухой стук наручников о бетон. Нет, это не любовь, это прощание. Это падение в пропасть вместе, в последний раз. Я принимаю его в себя ещё, и ещё… И вот, с болезненным, резким криком, чувствуя, как всё внутри обрывается, плавится, взрывается яркими, жестокими вспышками, сжимаюсь. Он смотрит на меня в эти секунды, и в его глазах нет ни злобы, ни торжества. Только бездонная, всепоглощающая тьма и… что-то ещё. Что-то, на что у меня нет названия. Он выходит сразу и только горячая струйка на левой ягодице становится точкой в том, что не должно было начинаться. Я падаю на него, приходя постепенно в себя. Мы лежим на полу, он всё ещё подо мной, наручники холодным металлом лежат на моей пояснице. Я чувствую, как его сердце бьётся в бешеном, неровном ритме. Так же, как моё. Оттолкнувшись от него, падаю рядом на наши скомканные вещи, открываю глаза и смотрю молча в потолок. Тишина оглушительная раздирает перепонки, а решимость, играя в боулинг, сносит к черту любые мысли. —Выруби меня, — говорю я тихо, но чётко. — И попытайся сбежать. У тебя… может, ещё есть шанс. Используй его. Найди противоядие, выживи… Ксандр поворачивается, чтобы посмотреть на меня, нависает сверху. Капля его крови или пота падает мне на щёку. Он улыбается. И это совсем не та ухмылка, которую я знаю, к которой привыкла и которую успела полюбить. Это другая улыбка. Усталая. Почти что… человеческая. — Нет, моя дерзкая контрабандистка. Лучше я сделаю по-другому. Он медленно, с усилием откатывается от меня и садится, опираясь спиной о стену, дышит тяжело. — Я сдам тебе всех. Всех своих «подельников». Это будут не просто имена. Это будут явки, пароли, схемы откатов. Всё, что у меня есть. Золотая жила для Зейна и канцлера. Я сажусь, не понимая, натягивая на себя кре-где разорванную одежду. — Зачем? — Чтобы у тебя был козырь. Чтобы ты вышла отсюда не с пустыми руками, а с триумфом. Чтобы жизнь, которая тебе осталась, — Ксандр делает паузу, продвигая меня насквозь, — ты прожила так, чтобы было что вспомнить. Ярко. Дерзко. По-своему. Он смотрит на меня так, словно прощается. — А оставшиеся мне часы… — он хрипло усмехается, — я их потрачу на то, чтобы вспоминать тебя. До самого конца. Это, пожалуй, лучший способ уйти. Он закрывает глаза, откидывая голову на стену. Тишина в камере снова становится абсолютной, нарушенная лишь нашим неровным дыханием. Я смотрю на него — избитого, обречённого, но всё ещё непобеждённого. И понимаю, что наша война, наконец, закончилась. Не победой и не поражением. Капитуляцией. Обоюдной и полной.