Волки. По другую сторону леса

За прошедший год Сириус действительно много узнает, так что у Эммы становится в разы меньше возможностей поддеть его. Правда, не то чтобы она совсем перестает это делать. — Думала, ты дома, томно вздыхаешь по ушедшему бойфренду, смотря в окошко, а ты все еще здесь, — раздается ее низкий голос в пустом классе, нарушая стройный звук воды из крана. — И я рад тебя видеть. — Сириус заканчивает мыть последнюю палитру от разводов синего и зеленого. Эмма проходит дальше и садится за случайную парту. — Хочешь провести полнолуние с нами? Капля с громким стуком ударяется о железную раковину, и Сириус обтирает палитру полотенцем, кладет ее к остальным. Помещение пропахло масляными красками и мылом. — Мне кажется, лучше вам провести его вдвоем. — Это не какое-то ритуальное действие. Сириус усмехается и пожимает плечами. — Давай, ты любишь полнолуния, — настаивает Эмма. На самом деле он не знает, почему не соглашается сразу. Он любит полнолуния, это факт, даже без Римуса. Но без него они кажутся какими-то неполноценными и, возможно, ему больше хочется поспать в эту ночь, чтобы не думать о нем слишком много, хотя вместе с тем сегодняшняя луна — хороший повод отвлечься. Это похоже на то, как напиваешься пьяным: непонятно, потянет на веселье или на тоску. Возможно, стоит попробовать. — Хорошо. Эмма хлопает его по спине, когда он подходит ближе. — Другое дело. — Она осматривается вокруг. — Все, работа закончена? — Закончена. — Тогда пойдем. Пока Сириус закрывает дверь класса на ключ, мимо пробегает ребенок, за ним проходит еще человек. Они оборачиваются и видят Кингсли Шеклболта. Он останавливается рядом. В его руках толстая папка с бумагами, фиолетовый костюм, который он предпочитает остальным, красиво сочетается с темной кожей. Своими внешностью, ростом и широкими плечами Шеклболт весьма выделяется на фоне прочих жителей, так что Сириус, бывает, даже засматривается. Но только с эстетической точки зрения, как художник, спасибо большое, он в свое время наслушался шуток по этому поводу от Римуса. — Добрый вечер, — он дружелюбно улыбается им обоим, а потом обращается к Сириусу. — Как сегодняшние занятия? — Хорошо. С мелкими рисовали деревья, старшим дал свободную тему. Угадай, что выдал Аарон? — Что-то неприличное? — Не-а, после прошлого раза на неприличное больше не решается. Сегодня он нарисовал Иисуса в позе Будды. — Иисуса в позе Будды? — уточняет Шеклболт. — Именно так, ага. Директор качает головой и смеется. — Что вообще у пацана в голове? — То, что у него в голове, нужно правильно использовать, а не растрачивать на ерунду. Я вообще-то не против его проявлений, даже если он рисует, ну, что-то неприличное... Может быть, просто не хочет делать то же самое, что и остальные. Звучит смешок, на этот раз со стороны Эммы. — Теперь понятно, почему ты не ведешь какие-нибудь настоящие уроки. Учителя, по моему опыту, должны съедать детей без хлеба, а не потакать им. — Я не веду основные занятия, потому что образования подходящего нет, — Сириус закатывает глаза. — Я вообще здесь чудом оказался. — Не чудом, а благодаря своим навыкам и опыту, — поправляет его Шеклболт. — Я кого попало не беру. Сириус смущенно поджимает губы, а потом коротко улыбается. На самом деле, в большей степени благодаря Ирме он получил эту работу (им с Римусом в вечность не отблагодарить ее за все, что она сделала): выяснилось, что Кингсли Шеклболт, директор местной школы, через сто десятое рукопожатие был знаком с ее отцом, хорошо о нем отзывался и согласился рассмотреть кандидатуру Сириуса на место преподавателя дополнительных занятий по рисованию, когда Ирма позвонила ему. Честное слово, эта девчонка будет править миром. Шеклболт оказался крайне приятным и открытым человеком, простым и честным. А еще много смеялся, так что они поговорили, как старые друзья, и Шеклболт предложил приступить к работе сразу после выходных, если Сириус готов. — Как скажешь. Шеклболт провожает их до выхода. Когда они оказываются на улице, Эмма вдыхает полной грудью и бежит со ступенек крыльца, пока Сириус неторопливо с них спускается. — Чувствуешь это в воздухе? — практически кричит она, раскинув руки в стороны. — Раздражение? Эмма поворачивается, упирает кулаки в бока и укоризненно смотрит на него. Сириус натягивает самую дружелюбную улыбку из возможных и сует руки в карманы штанов. — Каждый раз, когда я стараюсь быть добрее к тебе, ты делаешь все, чтобы я об этом пожалела. — Взаимно. — Так, — она тормозит его, кладя ладони на плечи. — Стоп. Серьезно. Сейчас ты идешь домой, релаксируешь, потом в лес. Куртку потеплее надень. — Какая забота, — он хлопает ее пару раз по ладони на своем плече и отходит. — Так что там в воздухе? Эмма улыбается. — Свобода. Остаток дня Сириус проводит дома. Он готовит ужин, слушая один из старых альбомов Pink Floyd (обустроившись, Сириус один раз приехал к отцу и забрал проигрыватель с пластинками, все равно тому они были без надобности), раскидывает мысленно примерный план занятий на будущую неделю. Учебный год закончится через две с половиной, летом Сириус будет пропадать на ферме время от времени, чтобы совсем не бездельничать. К концу месяца вернется Римус и не уйдет по меньшей мере до осени, значит, можно запланировать еще одну поездку к отцу так, чтобы отправиться вместе; изначально они решили, что нет смысла показываться в деревне вдвоем — меньше слухов, — но, на удивление, Орион сказал, что будет рад видеть Римуса в следующий раз, а отказывать ему не хотелось, выдумывая глупые причины. Ирма тоже маячит где-то в планах — по неизвестному стечению обстоятельств они не виделись с того самого дня, как Сириус криво признался ей в своих чувствах к Римусу, только созванивались время от времени. Ему очень хочется познакомить ее с Эммой и Фреей, если те не будут против. Сириус ставит тарелку на стол и бросает взгляд на часы: он справлялся дольше, чем обычно, погрязнув в мыслях, и до ночи остается четыре часа, так что вряд ли ему удастся поспать. А пришлось бы кстати — без сна он будет никакой под утро. По крайней мере завтра выходной. Паста с томатами получается вкусной и сочной, его навыки готовки за много лет улучшились, чем он даже немного гордится. К слову, Римус для них почти не готовит, но не потому, что не умеет или не любит; правильнее будет сказать, что каждый организует еду сам для себя, но время от времени Римус ест то, что приготовит Сириус, обычно, когда ленится готовить сам. Потому что волк есть волк, он не привык к изыскам и делает все довольно грубо и не задумываясь: горячее сырым не бывает (хотя сырое проблема только для Сириуса); чем больше, тем лучше; чем быстрее, тем более лучше — и все остальные его правила готовки. Однажды Римус спрашивает, наблюдая за тем, как Сириус маленькими кубиками нарезает огурцы для крабового салата, почему он не порежет их дольками, как делает обычно. Сириус поясняет, что для овощного салата и для крабового огурцы нарезаются по-разному, но не может ответить на вопрос, в чем смысл. Однако, когда Римус готовит суп, и Сириус получает варево на говяжьем бульоне с огромными кусками картофеля, моркови и разваренного лука, он уверяется, что не нужно задаваться вопросами, почему что-то готовится так, а не иначе, и лучше просто соблюдать эти негласные правила. Не то чтобы суп получается совсем невкусным, но куски картофеля, которые больше, чем твой рот, аппетита не добавляют, да и приправ никаких нет, потому что Римус не понимает, зачем в еду класть то, что не чувствуется. На возражение Сириуса о том, что тот же тмин, например, придает довольно отчетливый вкус, он качает головой и говорит, что если он не осязает его, то смысла мало. В общем, в еде у них много разногласий, поэтому питаются раздельно. Взгляд Сириуса, пока он накручивает пасту на вилку, падает на морозильную камеру, где хранятся притащенные Римусом с прошлого полнолуния три тушки кролика и части молодого оленя. Он находит это забавным. В последний час перед выходом Сириус читает, сидя в кресле в небольшой гостиной напротив кухни, куда ведет арочный проем. Через него видно окно, в котором висит высоко луна. Скоро Эмма и Фрея отправятся в лес и будут ждать обращения. Эмма всегда присутствует при каждой трансформации своей девушки, и Сириус, решивший еще в первый день, что у Эммы есть чему поучиться, тоже обзавелся привычкой сопровождать Римуса от начала и до конца. Он не делал этого раньше, потому что, несмотря ни на что, наблюдать обращение больно, а если отвернуться и не смотреть, то его обязательно слышно, и, наверное, так еще хуже. Римус говорил, что это вовсе не обязательно, но Сириус пожелал во что бы то ни стало быть партнером лучше, принимать существо Римуса не только на словах, но и на деле, вникнуть в его жизнь настолько же сильно, насколько Римус вникал в его. В то время как Римус каждый день проводит как человек, Сириус может провести немного времени как оборотень. Сейчас, с высоты прошедшего времени, он считает Эмму очень мудрой девушкой, пусть и не вслух, и он благодарен ей за то, что она невольно раскрыла ему глаза на их отношения с Римусом. Римус бы никогда не попросил Сириуса ни о чем похожем. Сириус переворачивает страницу «Волн» Вирджинии Вулф, и она оказывается последней. Новых книг у них нет, нужно будет как-нибудь попасть в книжный. Когда стрелка настенных часов неторопливо подползает к нужной цифре, Сириус надевает свитер, черную джинсовку и выходит на улицу. Зябко. Он думает о теплом волчьем боке Римуса и грустно вздыхает. Конечно, можно прижаться и к Фрее, если замерзнет, но это кажется для него чуть ли не табу, хотя на деле не воспрещается. Эмма даже предлагала однажды зимой, когда Римус задержался на охоте, а Фрея осталась с ними, но Сириус отказался, дожидаясь Римуса. Римус говорил о волчьей привязанности, о паре, о том, что выбрать Сириуса вместо стаи было самым простым решением за всю его жизнь. А теперь Сириус считает, что вся эта преданность, привязанность со страшной силой каким-то образом передалась и ему, потому что иногда он чувствует себя таким потерянным без Римуса. Оказавшись на знакомой опушке леса, Сириус видит Эмму и большую белую волчицу. Если Дора в волчьем обличье по размерам все же меньше Римуса, то вот Фрея идет с ним вровень, что никак не соотносится с ее человеческим ростом. Но она такая же изящная и гибкая, кажется, что в каком-нибудь узком пространстве, где не пройдет Римус, она обязательно извернется и протиснется. Они шутливо борются, Эмма берет ее в подобие захвата, следя за тем, чтобы не оказаться позади, пока волчица выворачивается из-под ее руки — если напасть на оборотня со спины, у того сработает защитный инстинкт. Блеклое облако сползает с луны, порыв прохладного ветра треплет волосы, и на местности становится светлее. Сириус завязывает волосы в хвост, и волчица, обращая на него внимание только тогда, когда высвобождается из рук Эммы, коротко и негромко воет. — Привет! — Эмма выглядит такой счастливой и беззаботной, словно луна влияет на нее подобным образом. Он подходит ближе, волчица обнюхивает его и слабо толкает носом в бок, признавая. Сириус садится на поваленное бревно, а эти двое возобновляют свою игру. Он наблюдает за ними, и тоска по Римусу снова приваливается к спине, делит с ним место на погибшем дереве. Сириус, смирившийся, вздыхает и подпирает подбородок рукой. Лунный луч высвечивает хвою на траве и прошлогодние пожухлые листья, прятавшиеся всю зиму под снегом. Сириус вытягивает ногу вперед, и свет касается его ботинка. Волей-неволей он улыбается. Вдруг тень скрывает от него луну, в лицо жарко фыркают и толкают. Под смех Эммы он летит спиной на землю, после чего рядом с ним падает волчица и извивается на траве, как собака, забавно кряхтя. — Он в порядке, совсем не печальный, — говорит Эмма, подходя к ним. Она присаживается перед волчицей и чешет подставленный доверительно живот. — Не возись с ним. Сириус закатывает глаза и усмехается, приподнимается на локте. — Я правда в порядке. Волчица поднимается на лапы. — Вот видишь, — обращается к ней Эмма, а потом ударяет Сириуса в плечо и кричит: — Ты водишь! Они убегают от него, будто сговорились заранее, и Сириус смеется. — Нечестно, у вас фора! — тем не менее он встает и бежит за ними. Волчица довольно скоро отвлекается, так и не давая поймать себя Эмме после того, как Сириус догоняет ее. Она недовольно выдыхает, а Сириус хлопает ее по руке: се ля ви. Принюхиваясь к земле, волчица рысью бежит в чащу, но не далеко, а они устраиваются на бревне, на котором ранее сидел Сириус. — Ты чувствуешь привязанность к ней? — спрашивает он спустя минуту тишины. — Какую-то особенную, какой привязываются оборотни. Эмма зажимает ладони между колен, смотря за тем, как волчица преследует невидимую для них живность в молодой траве. На ее губах легкая улыбка. — Наверное. Я хорошо справляюсь без нее, но все равно думаю «а вот это бы ей понравилось», «здесь бы она пошутила», «вот бы зарыться руками в ее волосы». Не бывает так, чтобы я день провела хотя бы без единой мысли о ней. — Эмма поворачивается к Сириусу, и ее улыбка становится шире, но в ней нет ничего провокационного. — Хотя мы никогда не расставались с Фреей надолго, как вы. Сириус чувствует непонятное смущение и стягивает резинку с волос, чтобы скрыть за ними лицо. Очевидный жест, но никто никогда не ловил его на этом. Волчица застывает, наконец схватив добычу. — Мне иногда кажется, что я чувствую это физически, как нить, соединяющую меня с ним. — Матушка рассказывала мне миф о красной нити, связывающей сердца людей, — делится Эмма. — Нить судьбы, которая путается, растягивается, но никогда не рвется. Может, это не совсем выдумка? Сириус тихо усмехается. — Может. Я просто не ожидал, что это будет так... сильно. — А представь, каково им. Наверное, часть этого их волчьего прикола передается нам. — Теперь в улыбке Эммы нет ничего тихого и легкого, она как обычно яркая и подначивающая. — Мы с Фреей семь лет вместе, а некоторые вещи, случается, все равно ощущаются как в первый раз. Волчица, облизываясь, подходит к ним, и Эмма обращает внимание на нее. — Только попробуй полезть ко мне после того, как ты там кого-то сожрала, — кривится она, выпрямляясь и отклоняясь назад, однако волчица целенаправленно тянет к ней морду и широко лижет ее щеку и ухо. Сириус смеется, пока Эмма тщетно пытается увернуться, оттолкнуть, затем в какой-то момент волчица смотрит на него. Круглые глаза не способны передавать человеческие эмоции, но он уверен, что направленный на него взгляд хитрый. Он вскакивает на ноги. — Не смей, я пожалуюсь Римусу. Эмма под ней вовсю хохочет. Естественно, Римус повел бы себя точно так же, как и Фрея.