i love it when you're mad / you're still good to me

      Жан              дышит-надышаться не может              задыхается будто.              Каждый стон — всхлип, мольба в пустоту, прошение о помиловании, взывание к богу.              К богу, что спрятал голову свою — бе-зум-ну-ю — меж бёдер.              Его.              Зарылся, закопался              не оторвать,       не оторваться,       да будто хотелось того кому-то из них              с наслаждением.              Запрокинутая голова, упирающийся где-то между подушек кудрявый затылок, раззявленный в стоне-крике рот.              Каждое движение там, внизу, каждый звук — лёгкий-лёгкий — выбивает последний воздух из лёгких.              А ведь и так — словно под толщей воды.              Сладкой, сладчайшей — ни одна сладость мира не сравнится со всей этой толщей.              Прозрачной в своём искреннем желании.              Как янтарь.              Срываются с языка томным, вязким мёдом быстрые слова, которые Жан бы, может, и вовсе не произнёс:              — Tu ne peux pas bouger plus vite?              Нет. Не сегодня, не в эту минуту.              Сегодня хочется, сегодня — нужно.              Так.              Ему. Пусть и торопит. Пусть и говорит подобное, но знает: медленно — ярче всего.              Натаниэлю.              А последнему будто всё-всё — можно.              Жан разрешает. Всегда.              Только ему.              Каждое слово, каждый звук — всё должно отзвучать в комнате, отразиться от сердца к сердцу.              Огненный язык, плотно охватывающие губы, скользкий жар, от которого мутнеет разум — Жан от каждой секунды хочет кричать, хочет дёрнуться вперёд-назад.              Вплести в непослушные кудри — пожар прирученный, покладистый, шёл-ко-вый — пальцы судорожные, вжать в себя до всхлипа.              Вплетает. Тянет-притягивает, чувствуя сладкое мычание все существом — там, где сейчас сконцентрировано всё его восприятие.              Вжимает.              Натаниэль головой двигает: вверх медленно, быстро — вниз, до упора головки в узкий ход горла.              Жану хочется              взвыть              застыть — стать инклюзом янтарным, — лишь бы навсегда остаться в этом мучительно сладком мгновении.              Пот с висков, по шее, груди — везде; Натаниэль позже соберёт языком, дразня и наслаждаясь. Вкусом. Дрожью.              Слюна, окропляющая губы и кожу бёдер. На них не стынет лишь чудом.              Чудо — изящные умелые пальцы, горячущие.              А окропляет, потому что Натаниэль прерывается на миг-два-три, чтобы лизнуть, чтобы              вкусить       впиться в податливые для него мышцы зубами       языком вылизать до дрожи — вверх, вверх до пупка, минуя место, где этот язык хочется более всего              поддразнить.              «Смотри, смотри же — вни-ма-тель-но», — застывает в потемневших голубых глазах просьба.              Отчего же не глядится? Отчего же              будто сдерживаешься              глаза прикрываешь?              Да, Жан, отчего же?              Неужто богу — своему пер-со-наль-но-му — в глаза посмотреть невозможно?              — Натаниэль, — шепчет, вызывая рябь в янтаре. Оживший.              Живой.              Таким, каким и не был никогда.              У Натаниэля удивительная способность: оживлять то, что никогда, казалось, и живым-то не было.              У него глаза прикрыты. Ресницы — тёмно-рыжие, напоминают ему вспышки среди потухших — почти — углей.              Натаниэль сам — тлеющий уголь, что только тронь, и всё за собой утянет.              Он — целое море огня.              Натаниэль молчит тоже. Молча языком ласкает поджимающийся живот, собирая соль-пот, собирая дрожь мышц.              Языком ведёт вниз — до паховой складки, выласкивает, трётся щекой о напряжённую плоть.              Жан следит: Натаниэль прикрывает глаза, улыбается чему-то.              Хочется поторопить. Немного, в самый раз.              Жан тянет за кудри, бёдра подкидывает — молчаливая просьба, которую понимают.              Натаниэль молчит.              Он вообще говорит мало, стоит ему дорваться до него, до Жана.              Словно у Жана есть над ним власть, а вовсе не наоборот.              О, но что, если власть у них — обоюдная?              Сердце трепещет, пальцы ног поджимаются. Крамольная мысль отпустить себя мелькает. Он знает, что Натаниэль подхватит, но…              Нет.              Он эгоистично наслаждается этим.              Словно это Жан — искусство, словно это Жан — божество. Он, не Натаниэль.              Смешно.              Жан кривит губы, почти слышит собственный смешок.              Не верится никак, хоть и доказательств — море целое, огнём пышущее.              А потом              как в янтаре, Жан, как в янтаре; ты же — застывшая мошка, ты — травинка-цветок-добыча, притянутая терпкостью смолы, увязшая, не успевшая понять ни-че-го       будто ты против... нет же?              нет ничего горячее вида того, как Натаниэль, пробежав шустрыми пальцами по бледным обычно — не сейчас — бёдрам, трётся щекой, трётся губами о длину его члена.              На щеке — влажный след.              Жан течёт, течёт как девчонка от его близости.              Магия.              Нет ничего горячее его губ — на нём, кончика языка, кружащего по головке, слизывающего мед-лен-но жемчужные капли, одну за другой.              Ничего нет горячее Натаниэля, вбирающего его член в свой рот.              Жан стонет. Его выламывает, когда, одарив игривым взглядом, Натаниэль позволяет головке ткнуться в шёлк щеки.              У Жана живот поджимается от этой картины, а пальцы творят что-то своё, неподвластное ему, самовольное: впиваются в пожар волос, вжимают в себя.              А потом, потом Натаниэль              пропускает       до конца,       в своё узкое горло,       уткнувшись носом в лобок и жадно вдыхая,       стонет с полным члена ртом, застывая              смотрит на него удивительно пристально, вызывающе.              Словно вызов бросает.              Какой?              Голос дрожит:              — Ne t'arrête pas.              Игра — давно известна.              Натаниэль — известный провокатор,              подаётся назад, лишая              умелый дирижёр.              Но Жан не лучше, право слово.              Он на все — все-все — его провокации поддаётся-ведётся, зная, что так лишь распаляет это невозможное              в аду демонами явно созданное              божество,              которое хочет слышать мольбы и зовы,       которое хочет знать, что в нём нуждаются,              которое — хочет.              И Жан просит. Мешает английский, французский, мешает слова и короткие выдохи:              — Двигайся, Натаниэль. Хватит... Arrêtez de jouer avec moi. Ты вечность уже меня мучаешь...              Жана выгибает дугой, когда член его наконец-то скользит дальше, когда горло вокруг него сжимается снова.              Даже так Натаниэлю есть, что сказать.              Возможно, не стоило торопить.              Наверно, надо было поддаться иначе.              Потому что одно, два… О, Жан сбивается со счёта… В ушах только влажные звуки и приглушённые стоны… не его.              Натаниэлю до одурения нравится. И осознание этого выламывает — каждый раз, и сейчас — не исключение.              Несколько движений, и…              Жар и шёлк исчезают, оставляя после себя прохладу, оставляя игривое дуновение воздуха, что слетает с распухших красных губ. Даже смотреть нет нужды, чтобы это знать, но Жан — душа пропащая, любопытная, ведомая, потому смотрит.              Как загипнотизированный на эти губы смотрит: неужто так в янтарь и вплавляются?              Смех мягким теплом сжигает его — полностью.              Всё те же шустрые пальцы растирают кожу его бёдер, разгоняя жар дальше, выше — посылая его в горло, преобразуя его в стон.              Не иначе всё — магия.              Ибо как иначе объяснить скулящий звук, вовсе на страстную мольбу не похожий?              Натаниэль смеётся, смеётся, чёртова лисица.              Вот как инклюзом стать? Лисой очаровавшись!              — Ты не представляешь, beau gosse, как ты выглядишь. Руки свободны, но оторваться не можешь — держишься. Ноги вокруг обернул, а не сжимаешь даже.              Синева чернеет, становится ночной — от дневного там так, всполохи да воспоминания.              Глаза Натаниэля — ночное небо, полное звёзд.              И каждая имеет свой лик.              Единственный.              Жан не под властью гордыни, ни-ког-да.              Но знает, что звёзды те — он.              — Je veux te donner de l'amour. Tu es plus éclatant que toutes les étoiles. Ты заслуживаешь, чтобы тебе поклонялись — медленно, со вкусом, играя на каждом нерве, и вот когда ты взорвёшься… — Натаниэль словно и сам в этот миг задыхается. Он закрывает глаза, глубоко дышит, опаляя, и вдруг смотрит прямо в глаза своими,              такими чёрными, такими тёмными              такими жаждущими.              — Ты будешь сиять.              Губы вновь накрывают, и вновь повторяется путь — влажный жар и шёлк, узость горла.              Натаниэль не останавливается в этот раз.              Словно донёс до его затуманенного не похотью, но горящей нуждой сознания всё, что желал.              Он двигается — безумно красивый, без оглядки дарующий всего себя — меж его ног, пропуская его готовый буквально взорваться член в горло.              Он стонет, стоит Жану надавить ему на голову. Мычит довольно, стоит заключить-таки это адово божество в клетку из собственных бёдер, по которым жадно скользят ладони.              Пойманный, послушно ступивший в западню… Да только кто истинный её автор, а кто — жертва?              Не разобрать.              Никто и пытаться не будет.              И Натаниэль, о, как он оказывается прав!..              Когда остаются лишь несдержанные стоны Жана, когда его речь — неразборчивая смесь языков, в которой ясно слышится лишь имя              божества из преисподней              Натаниэля, когда Жан даже не осознаёт, что абсолютно потерян…              Тогда-то его и выламывает вспышкой.              Он выгибается, удерживая голову Натаниэля, кончая, чувствуя лишь пробегающее током по телу удовольствие.              Его глаза широко раскрыты и почти слепы. Перед взором — знакомое ночное небо, полное звёзд, что светятся — совсем не неожиданно — голубым и чем-то похожим на знакомый огонь.              И когда он приходит в себя настолько, чтобы осознать своё тело              то, как его дрожащие пальцы переплетены с пальцами Натаниэля; то, как эта буйная голова покоится на одном из его широко раскинутых бёдер; то, насколько пьяная улыбка царит на этих пухлых губах              он встречает тёмный взгляд с тонкой голубой каймой вокруг зрачка.              Жан сглатывает, облизывает губы и освобождает руку от огненных кудрей. Он мажет по припорошенной румянцем щеке — нежно до боли, касается уголка натёртых губ.              Божественный огонь в глазах Натаниэля довольно гудит, готовый излиться на него новой порцией обожания.              Он улыбается. Жан улыбается сыто, довольно. Бла-го-дар-но.              Если и существует чёрный огонь, а он — прямо перед ним, то Жан готов сгорать в нём весь остаток вечности.              Вместе.