Симфония

      Бурбон был лишён эмоционального привкуса, который имел весь другой алкоголь. В голове он оставлял только вакуум. У него не было ностальгической нотки вина или веселья шампанского. Он не напоминал о пенаконийской шипучке, не был прямолинейно-дезинфецирующим, как водка, не добавлял в липкий сок градус, как мартини. Дерзкой оливки в нём тоже не плавало. Пах не так дёшево, как портвейн. Не кислил, как вино. А ещё он не давал сладкого вкуса коктелей и обжигал сильнее, чем обычный тёплый виски. Он просто был — и наполнял собой желудок с чувством эфемерного насыщения, когда из головы комок преднамеренности, скученности, ежедневного и еженощного переосмысления, эта судорожная масса бытия, терял привязку и проваливался в живот. Там бурбон заливал его, растворял ниточку, по которой суетное и гнетущее могло опять вернуться в голову, и Сандей чувствовал, что понемногу удаётся в животе его удержать. Цыц, однако, предложил бурбон только по старой памяти алгоритмов — прежний владелец Экспресса тоже иногда хотел «просто выпить», а Сандей согласился, что «просто выпить», описывая весь процесс коротко, а не подробно, было ему ближе всего.       Химеко, замечая, его журила иногда. Вельт, наоборот, в первый раз деликатно промолчал — а потом ей рассказал, что подозревает в Сандее ещё не завершенную к сепарации тягу, точно рюмка ему нужна взрослеть наедине с собой. Химеко расстроилась, уже напророчив ему в ближайшем будущем алкоголизм. Сандей, однако, в собственном сознании алкоголем пользовался только для какой-то странной, почти ритуальной цели — просто временно перестать думать. Так и было — до энного дня. — Не в первый раз сегодня посягаешь на бар.       Сандей, давясь неудовольствием, что всё-таки опять попался кому-то на глаза за неприглядным делом, отставил рюмку и придал лицу миролюбивый вид. Лебедь забралась на соседний стул и проигнорировала его удивлённый вниманием взгляд. Она улыбнулась то ли покровительственно, то ли виновато — показать, что за безобидным замечанием не прятался укор, но Сандей уже успел прислушаться к странному звуку, и её улыбка ушла в воздух пустой и бесполезной. Он её не заметил. В лицо и не смотрел — только в рюмку. Рядом подозрительно и крайне тихо звенело чем-то очень знакомым, но он никак не мог понять, чем, притом смутно вспоминал, что прежде этот звук так не бросался в чувствительное галовианское ухо, если вообще был слышен. Лебедь — он безошибочно понял, что она тоже его слышала — вид постаралась сделать естественный. У неё не очень получалось, с того самого момента, как нервно привлекла к себе внимание странной фразой, на самом деле намереваясь отвлечь. Впрочем, Сандей не торопился что-либо ей сказать — он сначала подумал, что просто с непривычки быстро опьянел, но рюмка, блестя толстым стеклом, на дне чуть недопито желтела, и он вспомнил, что наливал сегодня всего лишь дважды, и то, по совсем мелкому глотку. Звон, однако, не прекращался и звучал крайне близко.       Лебедь тем временем, привстав, перегнулась за стойку, почти демонстративно прокатившись тяжёлой грудью по столу, нащупала с внутренней стороны стола для себя пепельницу и унесла куда-то назад, откуда пришла.       Звон с её уходом тоже отдалился.       Сандей напрягся. Помимо пустоты в груди на привычном, прежде заполненном месте, он ощутил и пустоту в голове, слаженную там не глотком и не порядком. Мысли кто-то разом взял да вымел, а состояние подвязал заторможенное и пустое. Гипноз? Она ведь умела, притом превосходно. Только раньше она даже не пробовала, уважительно избегая построенных Гармонией границ.       Пепельница сзади звякнула о стол.       Госпожа Химеко как-то упомянула, что она осталась здесь от Кафки. На Экспрессе никто не курил — одну раздобыли как раз для Кафки и ей подобных, не слишком привечаемых гостей, и теперь всё остальное время она лежала невостребованной, собирая в себя монеты, скрепки и мелкий мусор.       От дыма первым звякнул датчик Цыца. Сандей дотянулся и выключил его рукой, потом приготовился долить в рюмку, но замедлился, в тающем шуме затихаемой сирены снова распознав тонкое дребезжание чего-то неопознанного.       Лебедь стряхнула пепел. Её фата просвечивала профиль, тенью ложащийся на ткань — можно было разглядеть, как ресницы она опускает не до конца, изображая вид расслабленный и безмятежный. От вдохов её грудь поднималась, а вместе с грудью поднимались ресницы — на короткое время новой затяжки и на одно дрожание зрачков в сторону бара.       Сандей с неудовольствием понял, что она трогает его гармоническую оболочку. Ощущение довольно странное — он уже позабыл, что есть телепатия галовианцев, но явственно понимал, что от касания Хранительницы воспоминаний её легко бы отличил. — Госпожа Лебедь? — позвал он, в удивлении обернувшись.       За столиком возле окна никто не сидел. В пепельнице лежал, скорчившись, смятый окурок.       Музыка из бара помешала ему расслышать стук каблуков, но проворот ручки в межвагонной двери он всё же услышал.

***

      Дверь пришлось придержать, лишь бы не звякнула — пожертвовать на то драгоценную секунду. Сапоги перешли на бег, утопая каблуками в ковре. Быстрее. Ещё быстрее.       В ладони она уже подготовила ключ, запихнула его в скважину замка, провернула ручку. Купе открылось — бегло оглядела — не то. Судя по всему, серверная. Следующая дверь: кровать, журналы на полу, чуть застоявшийся запах лака для ногтей — не то. Следующую с облегчением сразу можно было пропустить — стойко пахла кофе. Не тот вагон?       Быстрее.       Так же бесшумно Сандей закрыл ту же дверь. Успел увидеть, как Лебедь тенью заворачивает в конце вагонного коридора и почти бежит вперёд. Ускорил шаг. В следующем вагоне дал ей фору на одно купе, притаившись в тамбуре, пока она методично вскрывает двери и не находит за ними искомого. Следующее купе — его собственное.       Она присела, тревожная, переводя дух. Вытряхнула из связки ключей нужный и торопливо засунула в скважину. Привстала, от тревоги напружинив колени, отворила дверь нараспашку.       Замешкалась. Застыла, услышав, как проминается за спиной ковёр.       Сандей перехватил её через шею, зажимая рот, и втащил внутрь.       Лебедь задергалась, воткнулись в руку её ногти, ощутимые сквозь перчатки. Поняв, что попалась, она вцепилась зубами в ладонь. Пришлось от неожиданности разжать хватку, но Сандей тут же её усилил, игнорируя зубы.       Завязалась борьба. Он быстро понял, что не стоит разыгрывать деликатность. Лучше получить всякое преимущество, какое возможно — разбираться придётся потом.       Показательно: она не кричала. До сих пор она жадно и опрометчиво желала себя не выдать. Это во-первых.       Во-вторых, она, казалось, сразу поняла, что её действия трактуются враждебными, и иначе и быть не может, чтоб отнеслись к ней вместо того вежливо и любезно.       В-третьих, её это полностью, кажется, устраивало. Нет, не так. Это было естественным порядком вещей, насколько Сандей сумел, по старой привычке любя копаться в людях, считать её и позы, и жесты, и силу сопротивления. Детали сложились в густое и мрачное, но тут же облегчились до струй табачного дыма. Тут же он посчитал её бесконечно далёкой от той Лебедя, которую знал.       Сандей выпустил её лицо, сбросив фату, хладнокровно намотал её длинные волосы на запястье. Затем дёрнул.       Она замычала, сгибаясь шеей назад. Длина волос щадила её, а Сандей жалеть не хотел. Ещё оборот на запястье, ещё натяжение, ещё мычание — Лебедь сложилась, рухнув бёдрами вниз. Волосы затянулись на лодыжках — просто так связать по рукам ему показалось мало и, прежде чем связать узлом, он протянул их под каблуком её сапога. — Настоятельно прошу, мисс, — обратился тоном преувеличенно-доверительным, — ограничьте свою подвижность, в противном случае… Или не досчитаетесь волос, или сломаете шею в попытке вывернуться. И то, и другое — вещи довольно болезненные. — Тиран Асданы показал своё лицо, — сипло отозвалась Лебедь, лишённая возможности спрятаться под чёлкой. Он мрачно зыркнул и, к удивлению своему, не заметил в ней страха — ни того подлинного и первобытного, ни жестокого, ни женского, ни заискивающе-рабского — совершенно никакого. В его памяти она почему-то представала другой. Вся в браслетах и кольцах. Вечно льстивая, с дурманом на плечах, а её густо прокрашенные тушью ресницы сами приглашали сосчитать на себе комочки. В глаза ей смотреть — очевидная ловушка, но на то и очевидная, что слишком простая. Кажется, что в такой примитив не попадешься даже по своей воле, а её мутный серый зрачок уже ловит в себя то контуры и силуэты жизни, то отражения стремлений… Но сейчас она выглядит ему чуждой, а теперь, с пристальным на неё взглядом, и вовсе инородной. Её гипноз по обыкновению действует быстрее, чем вообще удаётся его заметить, но Сандей слышит в голове только монотонный напев давно почившей Эны. — Верно. Госпожа Лебедь, — спрашивает он саркастически, — вы не умеете изображать страх? Позор вашей актёрской школе. — Для дурных постановок актёры только такие, — невозмутимо ответила она. — А ты, мой дорогой, жестоким мальчишкой был и остаёшься, и Сад предвидел это. — А что же сами Хранители воспоминаний? Вам закон не писан? Вы производили впечатление элегантной леди, а оказались воровкой. Возвращайте, что украли.       Лебедь решила, что ничего не ответит, и он продолжил. Если б она взглянула ему в лицо, увидела бы, что он не моргает. — Ну же? Или вы не знаете, чем карается посягнуть на собственность клана Дубов и Асданы в целом? — Тебя изгнали с позором, — равнодушно отозвалась она. — Больше не делай вид, что обладаешь чем-то ценным.       Ей не понравилось, как он опустился рядом. Ещё больше не понравилось, как на ногу, зарывшись пальцами под обтянутое капроном колготок бедро, опустилась его ладонь. Совсем легонько он надавил ей на полную напряжения икру, и она прогнулась в спине от боли в вывернутых лодыжках. — Давайте поступим как взрослые люди, — почти миролюбиво попросил он. — Даже если в остальном у меня нечего брать, кое-что вы всё же взяли и не собираетесь отдавать. Кое-что очень ценное. Что-то, за чем Сад Воспоминаний отправил вас на Пенаконию и потом на Звёздный Экспресс. Кое-что, чем обладаю только я, и вы прекрасно о том осведомлены. А теперь вы сидите, запертая со мной в одном купе и связанная по рукам и ногам, пойманная с поличным, но упрямо отрицающая вину. Если вы вернете пропажу, то я, может быть, даже дам вам шанс объясниться. Как минимум, сначала лично мне, а не начальнику Экспресса и Экипажу. Смекаете? Ко всему прочему, вы взяли очень опасную вещь. Ей будет лучше у владельца.       Она заулыбалась, липкая и сладкая в глазах. Потом за сахарным блеском Сандей увидел презрение, потом насмешку, потом спрятанное лукавство победителя. Даже будучи связанной, она всё равно сидела уверенно и держала вокруг себя тот женственный и томный флер, точно кружевной край белья, проступающий по линии её декольте, тоже был ей задуман, а не случайно обнажён. Её будто бы совершенно не волновало, что он мгновенно разоблачил и выследил её, что обрёк на диалог без единой попытки позвать на помощь, что вакуум в купе искусственный и рукотворный, и в нём ей совершенно не пробиться к черте восприятия, способной погрузить в гипноз и освободиться от пристального и полного холодного гнева взгляда. Сандей упрямо ждал, испытывая собственные нервы на прочность. Что-то напрягало. Ему не нравилась её дерзость — к хозяину положения стоило прислушаться, а она вела себя так, как будто имела не один и не два козыря. — Ты так жадно хочешь забрать свою пропажу… А что, если маленький секрет теперь принадлежит не только тебе? — Это поправимо, — глянул он мрачно и неопределённо. — Не тяните, госпожа Чёрный Лебедь. Отдайте пузырь мемории. — Что ты будешь делать с моей частью тайны? — спросила она вдруг серьёзно и ощутила, как холодеет на коже воздух. — С террористами разговор короткий.       Она почти оскорбилась, пряча в лице изумление и нарастающий страх. — Что? — так же мрачно продолжил. — Будете спорить? Вы выкрали тайну, которую ни в корпоративные архивы КММ не внесли, ни кланам она не досталась… пока что. Отнесете её своим хозяевам, они ведь любят рыться в чужих воспоминаниях. Думаю, история падения Эны их тоже волнует или теоретически может принести пользу. Я надеялся, что сбегу и останусь первым и последним её хранителем, а теперь… Опустим бесполезную полемику. Обстоятельства говорят наступить на горло своему новому имиджу и общаться с вами не как безобидный паломник.       Сандей аккуратно снял плащ и убрал его в настенный шкаф. Постоял, слушая, как закрывается дверца, не торопясь обернуться. Лебедь всё так же сидела на полу, и её отражение в дверце он пристально изучал. Ответить на что-либо она до сих пор не захотела. — Знаете ли, госпожа Химеко подозревала, что на Экспресс вы попросились не просто так. И ладно бы вы лично, но Саду Воспоминаний я готов поверить ещё меньше. Зачем вам тайна пробуждения Эона? Что вы собираетесь делать с падшей Эной? — Твоя симфония пригодится, когда галактика сделает новый виток, — ответила Лебедь неопределённо. — Её нельзя использовать, — помедлив, ответил он, стараясь выбрать наиболее нейтральные слова. — Она не послужит во благо. Там, в будущем, когда новым последователям порядка захочется сплотиться, они, если пожелают, так или иначе создадут её заново — и новая Эна опять приведёт их к падению. Даже если Порядок будет новой надеждой человечества и не только… — Подумай хорошенько, — снова попросила, уже мягче. — Ты сбережешь многих, если научишь Сад её воскрешению. Развязка близка — когда мир окажется на краю гибели, сражаться будем не мы, а они. — Знаете, — вздохнул он, не соглашаясь, — им нет дела до нас. Я когда-то тоже думал, что оркестр подвластен воле только дирижёра. Но есть ещё зрители. Есть сами музыканты. Музыка звучит по желанию тех, кто хочет её услышать, а не по прихоти решившего, что ей быть. Управлять Эоном несоразмерно силе грешников вроде нас. Понимаете, к чему я? Не создавайте бога, даже если нашли готовый культ. Эту почву уже не возделать, а пожинать с неё и того нечего. — И всё же… Нет. — Нет? Тогда пузырь я отниму у вас силой. Это моё имущество и потенциальная собственность клана Дубов, и защищать её я вынужден по всей строгости.       Продолжая смотреть в дверцу, он с неудовольствием отметил, как на полу протоптанный ковролин подмял ворс под её весом. С другой стороны, должно быть, именно из-за ковра снаружи очень тихо. Даже когда вакуумный пузырь лопнет, ковёр скроет лишний шум.       Последние сомнения. Кто она? Что здесь делает?       Пепельница? Лебедь не курит.       Лебедь не залезает нагло и бесцеремонно в голову, минуя приличия.       Лебедь не ворует от Экспресса ключи и не копается в чужих вещах. — Извините, — отбросив последние приличия, медленно придвинулся. — Хотя это не я должен извиняться.       Освободил руку от перчатки. Поборов к себе презрение, на лицо натянул вместо сожаления отчуждение — с долей фатальности и превосходства. Заставил руку двигаться, наконец, коснулся. Неожиданно прохладное горло — у прочих существ шея теплая и бьётся страхом. Лебедь же невозмутима, как если бы её трогал любовник. Пустышка. Оболочка. — Знаешь, пузырь я заберу потом, — недобро сузились гневом его зрачки, а ладонь прижала ребром вену. — Сначала я узнаю, кто ты такая и где сейчас госпожа Лебедь.       Она вцепилась ему в предплечья, поняв, что обман давно раскрыли, заборолась, ногтями попыталась дотянуться до глаз, но Сандей схватил её душащим захватом и ощутил, как перья за ушами встают дыбом и мелко электризуются от натянувшейся в голове струны. Эна снова запела где-то внутри, монотонно и призывно закачала в душе маятник, устремив всё чужое существо к себе. Расплавила в нём кровь, закипятила. Лебедь нагрелась. Быстро, полминуты не прошло, и она начала кричать, хотя делала это непроизвольно: горло просто выплевывало из себя то один хриплый звук, то добавляло ему воющий грудной голос, пока шея грелась. Кровь бежала, двигалась в ней всё быстрее и быстрее, лопалась в кожу бесконечно и кипуче, мелкими пузырями, а касание Сандея чем дольше длилось, тем сильнее накаляло тело. Поток крови в ней ширился, набирал беспредельные для живого существа скорости; эритроциты сталкивались, двигались хаотически — и упорядоченно — по воле Эны, оттого скорость набирали ещё большую и жестокую. Давление в ней росло, кости начали трескаться, лёгкие — расширяться. Паралич сдавил её — сначала волей, потом физически, когда позвонки, двигаясь, расширяя тело в пузырь, раздавили спинной мозг и оборвали нервы.       Сандей нажал сильнее. Под его закрытыми веками дрожали от гнева зрачки. Он прежде не ощущал в себе достаточной ярости на подобные поступки, но теперь едва держался от большего. Каким-то чудом он сумел оставаться со шпионкой вежливым и допросить, а не лопнуть её мгновенно, как передутый шарик разрывает от иголки. Следует быть бдительнее, прислушиваться к гармонии других осторожнее и лучше — он хорошо запомнил резонанс каждого из своих новых спутников и мог поручиться, что теперь выследит каждого, кто решился бы его подделать. Однако действовать решительно и жестоко прежде что-то мешало. Стыд, пожалуй — стыд своей судьбы и стыд тех обстоятельств, что сделали его скромным, мирным и тихим беженцем из мира-тюрьмы, заочно запретивший ему всякую грубость и жестокость стыд. Стыд держаться только правильного пути.       Защитить друзей, однако… Чем не правильный путь? Меньше всего ему хотелось, чтоб история Пенаконии обрела большую огласку и обросла еще не ушедшими в люди подробностями. Лучше не доставлять Робин проблем. А уж защитить потенциальные тысячи от кабалы нового культа заново рождённой Эны?.. Да будь его воля, он бы забыл навсегда свою последнюю симфонию, если б в том было больше пользы. Во всяком случае, на Экспрессе бы не было непрошенных гостей.       Лже-Лебедь выгнулась, раскинула раздутые руки — её волосы оборвались, не удержав распухающее от давления тело, конечности расползлись, полопалась одежда. Натянулись, разрываясь, колготки, в месте дырок обтягивая и выпуская объемы вспухающих бедер. Из-под век вытек глаз, пополз на губы, пополам мешаясь с кровью из носа. Звук её тела превратился в протяжное и тонкое «ф-ш-ш» — разговор, свист лёгких, когда в них лопались пузырьки альвеол.       Брызги крови долетели до лица, и Сандей, ощутив их почти испаряемый теплом жар, вздрогнул от брезгливости, ослабив хватку. Давление в чужом теле кратковременно прекратило нарастать, Лебедь судорожно сделала вдох — точнее, шея, слегка сократившись, на обратной тяге сама забрала порцию воздуха; воздух снаружи стремительно всосался в горло, и её тело, содрогаясь, лопнуло, оставшись без головы и без наполнения внутри. Сандей в отвращении согнулся над ковром, вытолкнув из горла комок кашля. Его тошнило пустым желудком и парой глотков выпитого бурбона — главным образом от самоосознания, что он только что самым жестоким образом убил шпионку Сада. Стряхнув с бровей чужую кровь и осколки костей, он уставился в мерцающее тело Лебедя — ошмётки её одежды пошли рябью, а иллюзия развеялась. Он не мог узнать, что это были за одежды, но, во всяком случае, они действительно не принадлежали Лебедю — а вместо неё тело, потеряв деформацию, казалось, в нормальном виде было сильно далеко от пропорций Лебедя.       От души отлегло — до последнего он сомневался, что не ошибся. Посмотрел, глотая отвращение, на то, что сделал — на своё купе, до потолка забрызганное, на себя, на свою одежду, на половину чужого черепа с отлетевшим куском нижней челюсти, разбившегося об кровать — и стало глубоко противно. Вспомнилось, что Робин, должно быть, на фронте навидалась такого на всю жизнь. Через минуту он уже плакал, вопрошая внутри своего погибшего Эона, лишь бы ей никогда не пришлось использовать ту же силу, чтоб защитить себя. Чтоб Гармония так и осталась для неё дорогой звонкого счастья, проповедью через песню, обращением к Вселенной, сложенным из нот — и чтоб никакое упорядочение не трогало того естественного творческого хаоса, что зовётся настоящей жизнью. Она о жизни знает, как никто другой.       Пузырь мемории, вытекший из Лебедя, закатившись назад, за её останки, потихоньку дрейфуя, выкатился обратно. Сандей осторожно подобрал его, растворил в ладонях, и тайна Пенаконии снова заняла в груди место, прекратив тонко и навязчиво звенеть.       Он подумал, что в ином случае мог бы собой гордиться, раз удержал пузырь ценой всего лишь одной жертвы, но сейчас хотел только вытереть из головы последний час. В этом настоящая Лебедь могла помочь — из натекшей из тела чужой мемории он узнал, что сейчас она лежит без сознания в багажном отсеке, заваленная хламом. Ей очень повезло — воровка только придушила её, позаимствовав внешность. Надо добраться до неё, пока не слишком поздно.       На ватных ногах он вышел, избегая смотреть на тело. Прошёл коридор, опираясь на стены, но жадно желая не трогать и не пятнать. В общем вагоне запнулся на ступенях и рухнул вниз.       Химеко, подняв глаза от ноутбука, уставилась в неясное движение возле двери. Улыбка сползла с её лица. Она опустилась рядом, в ужасе смотря на бурую рубашку и склеенные кровью волосы. Попыталась привести в чувство, посветила фонариком ручки в глаза. — Господин Вельт… — забормотал он, морщась. — В моём купе небольшой беспорядок. Н-ничего такого, чтоб звать проводника. Не подскажете, где раздобыть швабру?.. Или щётку для ковра?.. — Сандей, — встряхнула его, завалив на себя, и её рыжие волосы насыпались ему на плечи. Он узнал её, в её жёлтых радужках не увидел свет, и глаза заслезились от стыда. — Сандей! Что случилось? — Мисс Химеко, — тихо раздался всхлип, — я только что убил человека.