Так себе везение

      

...С правом на надежду       Наутилус Помпилиус.

      В последующие дни (в палате царил вечный полумрак, жалюзи плотно опущены, часов не было — это не игра в кальмара со светящимся табло наверху, так что со счёта времени он сбился, да и не особо и старался следить) Ки Хун впал в апатию и уже и без лекарств перестал реагировать на внешний мир. А смысл? Что это ему даст? Избавит от страданий? Так нет же...       Те только крепли от осознавания того факта, что он лежит тут печёным бататом и так будет всегда. Лучше если и будет, то только его мозгам. Тем самым что сейчас порой подводили. Он то проваливался на неизвестное количество времени, то со всей пугающей ясностью осознавал, что это его сейчас осторожно передвигают, чтоб сменить бельё. Его же и обтирают мокрой губкой и вообще, ухаживают сильнее, чем за младенцем. Того, по крайней мере, не надо перевязывать, и к груди прикладывается сам.       Ки Хун же есть отказывался. Нет, право, а какой смысл? Поддерживать жизнь в этом сломанном, проигравшем всё, включая собственную свободу, теле? Его пытались выкармливать с ложечки медработники — Ки Хун упрямо смыкал зубы. Он знал, что кормить могут и силой, но... Надеялся, что его гудящая и плохо работающая голова не в том состоянии, чтоб на нём отрабатывали этот метод. И правда — нашёлся другой. Ему просто снова поставили зонд — та самая трубочка в носу, что взбесила его изначально.       Выдернуть оказалось ему не под силу. Настолько Сон ослаб. Даже махонькую трубочку не сумел вытащить из своего тела. Только сильнее прошиб пот, было неимоверно жарко и плохо. Об этом он, впрочем, не сообщил, малодушно надеясь, что это его прикончит... Но скоро жар сменился холодом до стучащих друг о дружку зубов... Терморегуляция у его сломанного тела сошла с ума.       Но Ки Хун не умирал. И сбежать из этого кошмара было некуда. А тот ещё и усугублялся... Нахлынувшая на него апатия была благословением.       Фронтмен являлся с завидным постоянством и торчал в его палате непозволительно долго. Если бы Сон не был так оглушён, его бы это бесило. Конечно, это молчаливое присутствие раздражало, но не настолько, чтоб всколыхнуть нахлынувшую апатию. Может, если бы Ён Иль что-то говорил или делал... Например, сошёл с ума и попытался б его накормить — тогда Ки Хун бы взорвался.       Но тот его не трогал. Только смотрел своим странным непроницаемым взглядом, а этого было мало, чтоб пробить Сона. Ничего... Он потерпит. И будь что будет — может, тогда Ён Илю надоест этот дорогущий спектакль и он позволит ему умереть. Или получит последнее удовольствие и убьёт сам. Пусть так. Ки Хун даже благодарен будет. Наверное.       Ненависть к Ведущему никуда не делась, но обрушиться её не давала всё та же пристукнувшая его апатия, которая плотным кольцом окружала Сона. Она же позволяла ему не реагировать на очередные тычки от врачей, на то, что тело его настолько слабо, что если бы ему внезапно повезло и развилась рвота... То у Ки Хуна просто не хватило бы сил повернуться — он бы захлебнулся рвотными массами. Увы, так ему не везло. Но и это особо не трогало. Так, занесённая случайным ветром мысль.       Тем же ветром, который позволял ему почти не обращать внимания на Фронтмена. Это «почти» скребло сознание, но Сон держался. Нельзя же доставлять удовольствие кукловоду. Может, если тот не получит желаемой реакции, то наиграется и даст умереть?       Точнее, убьёт — опасности для жизни уже нет, однако для этого беззащитного немощного тела хватит и подушки на пару минут на лицо. Только и в этом он зависит от этого ублюдка. От его желания продлить страдания или же обеспечить быстрое и эффективное «засыпание».       Конечно, такая эвтаназия не останется незамеченной, но разве тому не всё равно? Разве Ён Иль не всех тут купил? Да и наверняка можно как-то незаметно обставить. Обеспечить ему ту же рвоту и проследить, чтоб никто случайно не подошёл. Да и кто его хватится? У господина Сон Ки Хуна никого нет...       Ради кого ему жить? Конечно, была Ка Ён, но... Зачем девочке такой отец? У неё давно есть отчим, который, вероятно, справляется лучше. Чем он, неудачник и калека, почти овощ. Он и здоровым-то был ей не особо нужен. Она уехала с семьёй в США, и так было лучше. Безопаснее уж точно — наверняка у организаторов этих игр Ки Хун в печёнках сидит. Чем меньше Ка Ён с ним связана, тем меньше вероятность, что её используют. Нет, лучше бы ему умереть... Для всех лучше.       Кроме, разве что, Ведущего. Он упрямо хотел получить своё шоу. Приходил, не сдавался, думал, видимо, как и чем пробить. Упорный гад. И нашёл-таки, чем пронять: притащил в палату ребёнка. Девочку 222-й. Вот так, незатейливо, однако всё гениальное просто, увы и ах.       Зашёл в палату и сразу же, одним видом своим чудным с младенцем на руках, сумел не брешь пробить в стене, которой Ки Хун себя окружил, но серьёзную трещину сделать. Заведённый Ки Хун не мог не думать, как абсурдно, не мыслимо смотрится этот монстр с невинным ребёнком вместе. Да ещё и держит так бережно, зараза этакая, словно сокровище какое-то. Разве ж могут у подобной сволочи возникнуть чувства светлые? А нате... Поглядите! Ки Хун оторопел. Вдобавок, едва увидел малышку, вспомнил. Точнее, его накрыло ощущением тепла крошечного тельца на своих руках. Сейчас его руки не поднимут и спичку, но ещё недавно... Он сделал всё, чтоб девочка выжила. А в результате... Та оказалась на руках у этого чудовища. Внутри всё заледенело.       — Ей три недели. — просто сказал Ён Иль, бесцеремонно укладывая завёрнутую в белое одеяльце слабо ворочавшуюся девочку (угу, прям как сам Сон!) на подушку рядом с головой Ки Хуна. Не оставил ему ни малейшего шанса не рассмотреть мелкую во всех деталях. Вот такая вот скотина. А ведь не унимался. Дальше говорил: — У неё нет родителей, нет имени... И человека, который обещал позаботиться о ней, тоже, видимо, скоро не станет. Я и не думал, господин Сон, что вы настолько безразличны окажетесь и к бедному ребёнку, и к данному вами слову.       Слова жглись. Оболочка апатии шаталась, как обволакивающее больничное желе, которым его снова безуспешно пытались накормить. Ки Хун, как ни хотел, не мог отвести взгляда от личика малышки, от тёмных глазок, едва заметных ресничек, от маленьких пальчиков, вцепившихся рефлекторно, видимо, в краешек одеяла. Он сейчас и этого сделать не мог — его руки... Максимум Сон мог чувствовать, когда к пальцу цепляли или отцепляли датчик. Но разве же это важно? Он совершенно сокрушён и с успехом двигался к цели — заставить Фронтмена добить его, когда тот применил запрещённый приём.       Ублюдок полностью оправдывал свой статус. Нашёл же ведь слабое место. Надавил на отсутствующую у него самого совесть. Вот она, перед ним... Попранное Ки Хуном обещание. Он старался. Очень-очень. Но... Всё, что он для неё сделал — это позволил выиграть и оказаться никому не нужной в золотой клетке с Фронтменом, который и сам не был обязан, но почему-то до сих пор возился... Наверное, оставил как рычаг для дальнейших мук Ки Хуна. Получается, что Сон не спас, а только всё осложнил.       Бедная девочка: никогда не узнает, кто её родители. Как боролась за неё мама, как заочно любила. Как оставила вопреки тому, что в Корее максимально сложно и матерям-одиночкам, и детям в таких семьях... Хотя в случае с папашей это и к лучшему. Такого урода найти тяжеловато. Ки Хун мазнул взглядом по наблюдающему за ними Ён Илю. Он не уверен... Масштаб подлости разный.       И всё же, кто знает, что сделает с ребёнком этот гад после смерти Сона? Это сейчас малышка — удобный инструмент. А как надобность отпадёт? Что ждёт младенца с состоянием в 45,6 млрд вон? Казённый дом, возможно, приёмная семья... И, как гром, свалившиеся деньги после совершеннолетия?!       Или тот сразу пристроит мелкую с деньгами? Туда, где её будут рассматривать исключительно как малышку на куче денег? Или отдаст ВИПам? А что?! Вместо комнатной зверюшки... Приютите сиротку, ощутите порыв благородства.       Или вовсе не станет возиться и бросит умирать? Да, бесчеловечно, и Ки Хуну не хочется в это верить, но... Что можно ожидать от монстра, который вёл игру в кальмара? Прав ли Ки Хун, эгоистично желая смерти и оставляя тем самым малышку в мире, полном опасностей, одну, беззащитную?       Но... Что вообще Сон может? В своём-то нынешнем состоянии? Ки Хун снова попытался пошевелить рукой, хоть пальцами — ничего, абсолютно ничего не произошло. Вот так-то. Девочка была куда как свободнее его — вон как сжимает одеяльце, пока он с трудом может повернуть голову на тридцать градусов максимум.       А ведь ребёнок в таком возрасте (он помнил по дочери) всецело зависит от взрослого. Но не такого сломанного, как он.       Промелькнула мысль: «Дурак ты из Ссанмундона! Как ты будешь её кормить или, например, менять памперс, если не способен даже мизинцем двинуть?» Бесполезное тело. Он бесполезен. Тем не менее, просто так отвернуться от ребёнка, Сон не мог. И в прямом, и в переносном смысле.       Младенец вдруг заплакал — тихо, жалобно, как котёнок. Словно боясь быть обнаруженным в этом мире. Будто понимая всю нависшую опасность. Так же плакала малышка и на игре. И этот же звук, как вспомнилось, был последним, что слышал он падая. Перед тем как пустота накрыла. В глазах снова защипало. Ки Хун не имел права... И всё же, что он теперь мог? Ён Иль должен быть доволен — Сону стало хуже, чем было раньше.       — Вы ответственны за её судьбу, Ки Хун, с той минуты, как пообещали её матери, — продолжил Фронтмен. — Девочке в этом мире нужен кто-то, любящий не за деньги, а потому что это по-человечески. Сами же сказали, что вы не лошади. Не хотите доказать делом?       — Я ей никто, — прохрипел Ки Хун. Говорить после длительного молчания было трудновато, да и из-за зонда тоже. — И я не был парализован тогда. Что я сейчас могу? — «Что ты от меня хочешь?» — читалось в его взгляде.       — Были никем, — спокойно поправил его Фронтмен. — Но вы сами — вас никто не заставлял, спасли её, тем самым начав выполнять обещание. Иногда этого достаточно. Господин Сон, вы не имеете права теперь отступить, — он едва слышно вздохнул. — Да, ваши физические возможности... изменились. Но ментально вы всё ещё способны дать этому ребёнку семью. Поступить как человек. А для физического... — он фыркнул. — У вас обоих есть деньги.       Ён Иль нёс чушь. Но Ки Хуна сейчас занимало не это. А реакция малышки. Это было очень странно, но девочка от голоса Фронтмена, казалось, успокоилась. Уму непостижимо, но... Она явно проводила с этим чудовищем достаточно времени, чтобы привыкнуть и реагировать как на близкого.       В этот момент внутри у него что-то надломилось. Сон понял, что точно не сможет взять и спокойно помереть, как мечталось. Ну после, возможно, долгого периода изображения дохлой звезды, чтоб Ведущему стало неинтересно с ним возиться... Он выжил, хотя не должен был (и неужели тому плевать, что по правилам игрок 456 выбыл? Или для Фронтмена правила не так уж и святы?), а значит, должен проследить, чтоб мелкая хотя бы встала на ноги.       Может, он и жалкий паралитик, может, и сломанная кукла в руках Ён Иля (а как его по правде зовут-то?), но... Это не делает его полностью бесполезным. Потому что проклятый мерзавец заинтересован в нём, отчего-то — так уж вышло — его персона не отпускает этого ублюдка... Ради этого он оплачивает весь этот банкет и даже заботится о ребёнке — правда, заботится, это видно по откормленному и чистенькому личику мелкой. Значит, Ки Хуну рано умирать.       Даже если всё, что ему остаётся — всего лишь слабый голос, если его голос способен будет помочь малышке — он должен остаться. Сделать всё, что в его силах, чтобы малышка жила, росла и стала счастливой. Даже если ему снова придётся играть в какую-то извращённую игру с Ён Илем. Это теперь его роль — быть слабым поломанным голосом и неповоротливой тушкой, страданиями которой по нелепой прихоти судьбы так нравится наслаждаться этому ублюдку Фронтмену. Просто потому, что это всё, что осталось у этого крошечного человечка.       Тем временем Ён Иль, видимо, прочитав всё, что нужно, в его лице, удовлетворённо кивнул, аккуратно забрал малышку и пошёл с ней к двери. И лишь перед самым уходом уведомил, чуть обернувшись:       — Завтра начнётся ваша реабилитация, врачи дали добро. Начнёте с малого — с шеи, а там посмотрим, — Ки Хун с трудом выдержал этот прямой прожигающий взгляд. Фронтмен будто оглашал правила следующей игры... — И помните, вам ещё многое предстоит этой девочке рассказать. Но перед этим, разумеется, дать ей имя. Подумайте на досуге — оставлю эту честь вам, — и дверь негромко хлопнула, отсекая большой мир здоровых людей от этого крохотного островка немощи и скорби.       Ки Хун закрыл глаза. На этот раз не в отчаянии, а чтобы собраться с силами — они ему точно пригодятся. Выиграть начатую игру почти невозможно. Но он попытается.