White Mask

Storm is rolling in

There's no stopping it darlin' believe me

I've got a tendency to run

And all I've learned from love is that it leaves me

The waves keep crashin'

What would happen

If I asked you to stay?

«Troubled Waters» by Alex Warren

🤍

Ги Хун краем глаза наблюдает за своим противником, пока они ковыляют к лифту, вкус врага все еще ощущается у него во рту. Он этого не ожидал. И уж точно не планировал. Спотыкаясь, они вернулись в апартаменты Хван Ин Хо после своего отчаянного побега, опираясь друг на друга, как будто это было пятиборье на трех ногах. Сканер безопасности с трудом распознал маску Ведущего. Это должно было наполнить Ги Хуна каким-то диким удовлетворением, когда он увидел, что маска помята и расколота. Увидев опухшее лицо Хвана, он должен был почувствовать то же самое. Эта горячая ярость никуда не делась, но не прилипла к Хван Ин Хо, как следовало бы. К ВИПам — да. К этому ужасному лабиринту здания — да. К Ведущему — да. Но, как ни старался Ги Хун, он не мог смотреть на припухшую красноту наливающегося синяка под глазом и испытывать чистую ненависть. Это неудобно. Его мозг отказывается воспринимать все просто. Это все из-за алкоголя, говорит он себе. По требованию ВИПов Хван влил Ги Хуну в горло чересчур щедрую порцию рома, а потом было больше половины бутылки соджу — в тот момент это помогло унять стреляющую боль и спазмы в ноге, придало ему жидкой отваги, необходимой, чтобы снова встретиться лицом к лицу со смертью. Но польза алкоголя всегда, всегда сопровождается равными недостатками, и к тому времени, когда они смогли выбраться, у него кружилась голова. Потеря крови, шок и адреналин — все это значительно ухудшило его состояние. Он чувствует себя намного пьянее, чем обычно после такого количества выпитого. Особенно в девять часов утра. Черт, он становится слишком стар для этого. В любом случае, это случилось. Не так ли? Ги Хун проводит языком по собственным зубам, пока они стоят в тихом лифте. Впитывает тонкий чужой вкус, едва уловимый органический мускус, насыщенно-горький привкус эспрессо и алкоголя рта Хван Ин Хо. Слабые остатки чужой слюны. Да. Это случилось. Он тихо прочищает горло, стряхивая цепочку мыслей легкой сменой позы. Голова Хвана чуть наклоняется, и он делает вид, что ничего не замечает, вместо этого изучая кнопки лифта. Никаких обозначений. Только цвета. Конечно. Не могли сделать так, чтобы в этом проклятом месте было слишком просто ориентироваться. Когда они рухнули в кожаное кресло в позолоченном кабинете, Ги Хун мог думать только о том, что они не умерли. Каким-то чудом они не умерли. Они сплелись в клубок, почти упав на крепкую опору кресла, и оставались так несколько долгих мгновений. Переводя дыхание. Ошеломленные и онемевшие, пытались осмыслить то, что только что произошло. Два зверька, прижавшиеся друг к другу в кустах после засады. Бока вздымаются и опускаются в учащенном дыхании. Конечности дрожат от напряжения и усталости. И тут Ги Хун поднял голову. И увидел этот чертов синяк. Неужели все так плохо? — спросил Хван с небольшой, скупой улыбкой — настоящей улыбкой. Его улыбкой. А не жизнерадостным обликом Ён Иля. Кривой, усталой, приподнявшей лишь один уголок губ. Он собирался осмотреть рану. Вот и все. В щеку Хвана вонзился кусочек черного пластика, и он намеревался осторожно извлечь его, или, по крайней мере, проверить, насколько глубоко он проник. Он протянул руку. Примерно тогда он осознал, в каком они положении. Он был настолько затуманен, настолько поглощен своими мыслями, что совершенно не обращал внимания на то, насколько они переплелись физически. Последствие совместного падения, полубессознательного и неуклюжего. До Ги Хуна это дошло мгновенно. Ощутимая очевидность происходящего. Жар тела, покрытого потом. Этот аромат — пот и кровь, смешанные с морской свежестью одеколона — подобно приближающемуся океанскому шторму, чистый морской мускус и запах дождя с неожиданной искоркой верхних нот. Выражение глаз Хван Ин Хо, внезапно устремленных на Ги Хуна, было таким, словно он тоже неожиданно попал в ловушку этого момента. Это была самая большая близость с тех пор, как они пытались убить друг друга. То, что затем возникло в голове Ги Хуна, не было разумной мыслью. К передней части его мозга не поступало крови, вся она направлялась к более необходимым органам, по мере того как из раны в ноге постепенно вытекало еще больше, и он не смог бы сформулировать законченную мысль, даже если бы захотел. Итак, им двигал инстинкт. Что-то из задней части его мозга, глубокое и неопровержимое. Неоспоримое. В приливе физических ощущений, который смыл все остальное, в переутомленном сознании Ги Хуна промелькнули воспоминания о друге, который не умер, облегчение и благодарность были такими острыми и сильными, что резали, как нож в его бедре. Подпитываемый адреналином, облегчением и горем, не думающий ни о чем, кроме двух бьющихся сердец, все еще полных крови, и двух хрупких черепов, все еще целых и наполненных электричеством, потрескивающих от микроскопических молний осознания… Что ж, он ни о чем не думал. Он не уверен, о чем бы он думал, даже если бы был в состоянии. Что заставило его сделать… это. Он просто знал, что Хван собирался заговорить, сказать что-то, а Ги Хун не хотел этого слышать. Не мог позволить ему произнести следующее слово. Ему просто нужно было, чтобы он заткнулся. Всего на минуту. Всего на одно хрупкое, мимолетное мгновение, пока они еще были животными, прежде чем открыть рты и снова стать людьми. Людьми, которые были заклятыми врагами. Это не имело никакого отношения к мягкому скользкому теплу рта Хвана, к твердости хорошо накачанных мускулов под его плащом, когда Ги Хун прижался к нему со всем гневом, который вырвался наружу, зарычав, как только они соприкоснулись. То, как Хван сразу же открылся ему, напрягшись меньше чем на мгновение, прежде чем почти обмякнуть под руками Ги Хуна, было несущественным. Электрический, покалывающий порыв, охвативший Ги Хуна при этом маленьком выражении покорности, не имел значения. Мягкие потрескавшиеся губы Хвана, касающиеся шероховатой сухой кожи Ги Хуна, не имели значения. Его ладони, горячие и сухие, скользящие вниз по обнаженной спине Ги Хуна, прежде чем снова подняться и обхватить его плечи, будто он не был уверен, что можно… Выдох, который он выпустил через нос, — резкий, грубый выдох, несущий в себе лишь слабый намек на звук, прерванный стон… Не имел значения. И если Ги Хун почувствовал, как в его груди зарождается глубокий стон, грозящий вырваться наружу в ответ, то это только потому, что последние три года были очень одинокими. Вот и все. Это не имеет значения. Это ничего не значит. Ничего не изменилось. Он просто… Он не осознавал, насколько изголодался. Как сильно он… он нуждался в этом. Это были долгие три года. Долгие и одинокие. Его матери не стало. Га Ён на другом конце света. И в то время у него было не так много друзей, не говоря уже о любовницах. Когда в последний раз он обнимал кого-то вне игр? Возможно, ему следовало это предвидеть. Ги Хун знает себя, или, по крайней мере, ему следовало бы знать лучше, проведя с самим собой полвека. Он знает, что импульсивен и гедонистичен. Он знает, как нежное животное в его теле тянется к тому, чего хочет. Он просто… не ожидал, что захочет Хван Ин Хо. Но это произошло. Он так же не ожидал, что Хван захочет его. Но… — Нам нужно, чтобы медик осмотрел твою ногу, — говорит Хван в давящей тишине лифта, как раз в тот момент, когда двери разъезжаются. Ги Хун опускает взгляд. Спустя время он перестал это замечать, но его правая нога мокрая, ботинок полон крови, и он хлюпает при каждом шаге. Повсюду, куда бы он ни шел, остаются пятна и брызги. Спереди на правой штанине гранатовая полоска. Красно-черная на белом. — Ладно, — ворчит он. Ему не нравится, что кто-то будет ковыряться в нем. Но если он будет продолжать в том же духе, то может свалиться лицом на пол. Хван нажимает на свой телефон, пока они с трудом пробираются к тюремной камере Ги Хуна. Его так называемые апартаменты для гостей. Они идут медленно, и он поздно понимает, что это из-за него. Его походка неровная и странная — что-то вроде решительного ковыляния, опираясь рукой о стену. Когда они двинулись в путь, Хван выглядел так, будто хотел что-то сказать, но что он собирался делать — нести его? Как бы то ни было, они уже почти на месте, и боль снова прогнала озноб, и Ги Хун стиснул зубы и сосредоточился на чистой одежде и душе, ожидающих его в конце всего, что будет дальше. Еще только середина утра, а он хочет вернуться в постель. Не то чтобы он мог заснуть. Хван подносит телефон к уху и мгновение спустя произносит: — Пришлите медика в номер пять для гостей. Это все, что он говорит. На другом конце раздается односложное подтверждение, и он завершает звонок. Может, это и к лучшем, — размышляет Ги Хун, когда они подходят к двери из темного дерева с цифрой пять, отлитой из бронзы. Эти коридоры отличаются от других, в которых он бывал. Он почти забыл смотреть по сторонам, так как был целиком сосредоточен на том, чтобы двигать ногами. Но теперь, без повязки на глазах, он замечает стены, обшитые деревянными панелями, ковровое покрытие в промышленном стиле, строгие светодиодные лампы на потолке. Это не роскошь черного мрамора, как в ВИП-зоне, и не дезориентирующие, нарочито детские пастельные тона игровых комнат. Это на удивление обычное место, коридор, который может быть в любом отеле или многоквартирном доме, возможно, даже в школе или офисе. Единственный намек на то, что что-то не так, — это два охранника в конфетно-розовом по обе стороны от двери. Хван холодно смотрит на них, когда они приближаются, как будто провоцируя их сказать что-нибудь о его обнаженном, покрытом синяками лице или о том, как Ги Хун одет — точнее, раздет. Они остаются неподвижными, как статуи, пока Хван отпирает дверь. Да, может быть, это и к лучшему. Импульсивность Ги Хуна. Может быть, в кои-то веки это пошло ему на пользу. Лучше, что тогда он сделал первый шаг, а не Хван. Потому что если бы Ведущий попытался сделать это сам, Ги Хун, возможно, столкнул бы его прямо с кресла, несмотря на то, были у него травмы или нет, абсолютно уверенный, что это была какая-то уловка. Какая-то манипуляция. Он потрясен, что его самого не свалили на пол по тем же причинам. Если бы он был Ведущим, он бы наверняка заподозрил подвох со стороны своего сомнительного нового врага-союзника. Какой бы ни была причина, этого не произошло. Вместо этого Хван сорвал перчатки с рук и использовал их, чтобы хватать, удерживать, чувствовать, а не отталкивать. И это вывело Ги Хуна из себя. Эти нетерпеливые, осторожные прикосновения. Обнаженная кожа. Он думает, что это не воспламенило бы его так сильно, если бы перчатки остались на руках. Если бы он почувствовал, как по нему скользит прохладная кожа перчаток, а не теплые руки. Это заставило его прижать Хвана обратно к креслу и поцеловать его сильнее, глубже, брать больше там, где Хван уступал малость, а Хван, казалось, слишком страстно желал отдать. Мало, много — все, что просил Ги Хун. Это было захватывающе. Затягивало. Ведущий в его власти. Ён Иль… Нет. Он резко обрывает эту мысль, злясь на себя. Это не имело никакого отношения к Ён Илю, а было связано с химическими веществами, которые с каждым ударом сердца пульсировали в его венах, висках и кончиках пальцев, с холодом от выброса адреналина после столь долгого времени, когда страх и сосредоточенность жгли его — с холодом, который успокаивали руки Хвана, обнимающие его — затуманивающий мысли коктейль из адреналина и алкоголя, ослабляющий его сдержанность и заглушающий ангела на его плече. Схвати его, — ликующе прошипел оставшийся дьявол, — встряхни его. Сожми его. Заставь его скулить. Заставь его заплатить. Они входят в его номер. Здесь кто-то побывал. Кровать застелена, у стены стоит комод из темного дерева, которого раньше там не было. Ги Хун, тяжело ступая, подходит к другому новому предмету мебели — простому стулу с деревянным каркасом, серому, как и кровать, — и медленно опускается в него. Это целый процесс. Он вздрагивает и судорожно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Хван тем временем заглядывает в уборную и быстро возвращается с узнаваемой коробкой. Еще одна аптечка, идентичная той, что была в его кабинете. Он также несет тюбик мази для местного применения, на который хмурится, приближаясь. — Ты этим не пользовался? — спрашивает он, вертя в пальцах нераспечатанный тюбик между пальцами, и Ги Хун пожимает плечами. Угрюмый. Это вырывает у него еще один вздох. Это один из немногих признаков раздражения, которые он проявляет, одна из немногих трещин в его приводящем в бешенстве фасаде, и Ги Хун учится получать от этого удовольствие. Все, что угодно, лишь бы вытащить человека из-под маски. Но вместе с тем. Эта новая человечность в заклятом враге Ги Хуна все усложняет. Зачем тогда ему это нужно? Нужно это увидеть? Прикоснуться к этому? Почему он хочет трясти Хван Ин Хо до тех пор, пока все человеческое не вывалится наружу? Вскрыть ему грудную клетку и копошиться в горячей, кровоточащей пещере, пока не найдет сердце, или мотор, или что там еще движет им? У него есть подозрение. Но он не хочет с этим связываться. Не хочет этому потакать. Ён Иля нет внутри, он не прячется под личиной Хвана и не ждет, чтобы его выманили наружу. Ён Иль — это ложь. Ён Иль мертв. И, возможно, в этом проблема. Потому что теперь, когда он открыл этому путь, теперь, когда он пробил брешь в стеклянной стене своей целостности, трещина расширяется. Мысли хлынули потоком. Воспоминания. Колено Ён Иля, прижимающееся к его колену, тихо, тепло и ободряюще в темноте спальни. Улыбка Ён Иля, яркая, непринужденная. Его мягкая челка. То, как он следовал за Ги Хуном по пятам. Его спокойная уверенность. Он хотел поцеловать Ён Иля. И это… может быть, именно поэтому он чувствует себя таким неустойчивым. Таким дезориентированным. Как будто гравитация перевернулась с ног на голову, а он все еще пытается приспособиться, суетится на потолке в беспорядке среди остальной кучи вещей, которые взлетели вверх. Он хотел Ён Иля. Это не приходило ему в голову до сих пор, пока он был сосредоточен на выживании, на текущей задаче, на том, чтобы просто дожить до следующего утра, до следующего часа. Но теперь. Теперь. В поле его зрения попадает бутылка с водой. Самдасу. 500 миллилитров. Тонкий, шуршащий пластик. Это не бутылки из прочного стекла, которые выдают игрокам — заточки, маскирующиеся под емкости. Должно быть, это то, что дают охранникам Его ладонь устало поднимается, чтобы взять, и указательный палец Хвана едва касается большого пальца Ги Хуна, когда он передает ее. Бутылка прохладная на ощупь. Он откручивает крышку и делает долгий, наслаждающийся глоток. Хван наблюдает за ним, а он упорно делает вид, что ничего не замечает. Он все равно чувствует, как горят его щеки. Дело не в том, что он никогда раньше не целовался с мужчиной, это не проблема. И его не то чтобы беспокоит сладкая боль, возникающая где-то внизу живота, сводящая мышцы, пробуждающая импульсы, которые в последнее время оставались скрытыми. Он не святой. До того, как он остепенился с Ын Чжи… ну, у него были другие мужчины. Не так много. Но были. Но этот мужчина… Этот мужчина — проблема. Потому что этот человек убил его лучшего друга. — Кто управляет играми? — внезапно спрашивает Ги Хун, выпаливая вопрос, едва он приходит ему в голову. На этот раз он позволяет себе взглянуть на своего странного спутника, и Хван наклоняет голову. — Сейчас? — уточняет он. — Или последние несколько дней? Пожатие плечами. — И то, и другое. Хван крутит в руках свою бутылку с водой, перекатывая ее между ладонями. Щиплет уголок синей этикетки. — Офицер наблюдал за играми, пока я участвовал. Он чуть замялся перед последним словом. Как будто не был уверен, как это выразить. Как будто, возможно, он не уверен, почему он это сделал. — Офицер, — эхом повторяет Ги Хун, кое-что соображая. — Тот, которого ты застрелил сегодня утром? К тому времени, как они вернулись, тело уже убрали — Ги Хун только сейчас это осознает. Коридор был отмыт от крови. Что-то в этом заставляет его вздрогнуть. Как быстро здесь исчезают трупы. Как легко. Хван наклоняет голову. — Его заместитель наблюдает за голосованием. Конечно. Дублер для дублера. Как и в армии, у них есть планы на случай непредвиденных обстоятельств. Эта машина сложна и хорошо отлажена. Разобрать ее нелегко. Что-то в Ги Хуне поникло. Задача, стоящая перед ним, огромна. И он так устал. Сэ Бёк, — напоминает он себе, как делал каждый раз, когда его решимость слабела в последние годы, и берет себя в руки. — Сан Ву. Чон Бэ. Новое имя для литании. Парад мертвых не перестанет расти. Он так устал. Ги Хун поднимает руку, поднося ее к лицу, прежде чем вспоминает о швах на ладони. В смешении других болей он почти забыл об этом. Он использует другую руку, чтобы протереть затуманенные глаза. — А ты? — спрашивает он. Темные глаза Хвана устремляются на него с молчаливым вопросом, и он уточняет. — Ты будешь присматривать за остальными? Когда тебе нужно возвращаться к работе? — это настоящий вопрос, который звучал слишком жалко и по-детски, чтобы его можно было произнести вслух, и за которым следовало столь же детское беспокойство: — А что тогда будет со мной? Хван медлит с ответом. Открывает аптечку, просматривает содержимое, как будто хочет убедиться, что у них есть все необходимое, но Ги Хун уже начинает его узнавать. Его манеры. Шаг за шагом, накладывая слои Ён Иля на человека, стоящего перед ним, он выстраивает кусочки понимания. Момент паузы — тайный момент размышления. Внутренний конфликт. — Это зависит от результатов голосования, — осторожно отвечает он, выбирая бинт и ножницы. — Если игроки решат продолжить игру, то да, я буду наблюдать за ними. Ги Хун фыркает. Это что-то автоматическое, пустое. Может быть, раньше у «крестиков» и был шанс. Сейчас – нет. Не с тех пор, как он, Сон Ги Хун, голыми руками уничтожил их шанс на выживание. Неужели только вчера, задается он вопросом, они сидели бок о бок на металлических ступеньках койки, тихо замышляя восстание? Прошло меньше суток с тех пор, как он наблюдал, как жизнь угасает в глазах той девушки, а он, съежившись под койкой, ничего не предпринимал, ожидая своего шанса только для того, чтобы потерпеть неудачу? Его горло сжимается. Внезапно ему не хочется включать экран. Видеть, кто остался. Кого нет. Скольких он обрек на смерть. Он неожиданно и сильно жаждет, чтобы время повернулось вспять. Чтобы судьба дала ему возможность начать заново. Чтобы реальность стала иной. Он жмурится и мечтает вернуться в общежитие, во вчерашний день, когда у него оставалось достаточно времени, чтобы изменить события, отменить все это и попытаться повлиять на голосование. Люди были напуганы. Голодны. Скучали по дому. Это могло бы сработать. Если бы он просто остался — если бы, как невинно предложил Ён Иль, он вместо этого сражался с «кружочками». Это, безусловно, привело бы к меньшему количеству смертей, и, возможно, сегодня… Он останавливает этот поток мыслей. Игроки, сражающиеся друг с другом, никогда ничего не добьются. Именно этого хотят ВИПы. И все же. Как же он желает другой судьбы. Той, где Ён Иль остается Ён Илем, и голосование проходит успешно, и они выходят отсюда, держась за руки, ослепленные солнечным светом и встречающие остаток своей жизни, стремясь поскорее добраться до больницы и проведать жену и ребенка Ён Иля. Ги Хун оплатил бы больничные расходы. Он бы принял предложение выпить соджу от своего друга. Они могли бы проводить маленькую Ким Чжун Хи в клинику, убедиться, что она и ее собственный ребенок в безопасности и устроены. Они могли бы узнать друг друга. Там, во внешнем мире. Со временем. У него мог бы быть партнер в поисках острова, в погоне за Ведущим. Мягкое, способное, доброе присутствие в машине рядом с ним в долгие часы утомительной тревоги, ожидая новости на крышах гаражей, просматривая системы цифрового наблюдения в поисках малейшей зацепки. Но это не тот мир, в котором они живут. Он осторожно укладывает Ён Иля обратно в украшенный лентами гроб в своем сознании и забивает его гвоздями. Игнорируя тихий настойчивый стук изнутри. Хватит об этом. — Скоро мы это выясним, — продолжает Хван. Он смотрит на часы. — Примерно через двадцать минут. Тем временем медик должен быть… ах. Раздается тихий звонок. Ги Хун бросает взгляд на очертания телефона Хвана в кармане его пальто, прежде чем осознает, что звук доносится от двери. — Войдите, — зовет Хван, и дверь открывается, фигура в розовом входит с военной четкостью, походка ровная и размеренная. На этом человеке поверх розового наряда надет белый фартук с изображенным на нем крестом, всемирно символизирующим медицину. Сначала проверяют Хвана. Он проходит осмотр с невозмутимым спокойствием, сотрудничая с врачом, когда тот светит ему в глаза и задает ряд вопросов. Ги Хун с трудом следит за ходом разговора. Как только медик вошел в комнату, в его теле появилось нарастающее напряжение, заставляющее застыть. Привычное и автоматическое. Как видеть того чертового розового солдатика в клубе на Хэллоуин. Каждое связанное с этим воспоминание переполняет его, заставляя нервную систему паниковать. Оружие направлено ему в лицо. Таймеры отсчитывают время. Чистый выброс адреналина в кровь заставляет его похолодеть и задрожать. Все животные инстинкты внутри него кричат в ужасе и яростном неповиновении. Система перегружена, все цилиндры работают, и он снова вынужден бороться за свою жизнь, зная, что любая малейшая ошибка означает немедленную смерть. Его сердце бешено колотится. Он свирепо смотрит, как к нему приближаются. Он хотел отнестись к этому профессионально. Правда. Он хотел стиснуть зубы и переждать, как взрослый. Он взрослый мужчина, он может справиться с дискомфортом. Болью. Паникой. Но когда розовый приближается и тянется к нему, он вздрагивает. Хван немедленно вскидывает руку, останавливая медика на месте. — Все в порядке, — слишком быстро выпаливает Ги Хун, и Хван спокойно возражает: — Очевидно, нет. — Все в порядке, – он подается вперед на стуле, подставляя ногу для лечения. Это должно произойти. И он несомненно предпочитает, чтобы это произошло именно так, а не с его бессознательным, сдавшемся на их милость теле в операционной. — Начинай, — грубо говорит он медику, и тот смотрят на Хвана, прежде чем медленно продолжить. Но он весь напрягся и снова вспотел, пока охранник моет и дезинфицирует руки и начинает доставать инструменты. Зажимы. Ножницы. Игла. Разложенные в ряд на маленьком приставном столике, к которому прилагаются два новых стула, это все так похоже на орудия пыток. Достаточно сказать, что он плохо реагирует, когда к нему приближаются с иглой. Хван отзывает солдата — медика — быстрым словом и жестом, и он растворяется в стенах, как по мановению волшебной палочки. Уходит до того, как Ги Хун осознает это, закрывает дверь, когда он поднимает взгляд, пытаясь отдышаться. Когда Хван ловит его взгляд, он хмурится. — Я не хочу, чтобы меня усыпляли, — сразу же говорит он, и Хван направляется в ванную. Сквозь звук льющейся из крана воды Хван говорит: — Это местная анестезия. Она не вырубит тебя. — Я имею в виду в целом. Хван выходит из туалета без плаща, рукава его серой водолазки закатаны. — Ладно, — говорит он. На этот раз в его голосе слышится нотка раздражения, даже резкости. Ги Хун подавляет мимолетное желание ухмыльнуться — он не может понять почему. Вероятно, это небольшая месть, что-то вроде школьной травли. Как дергание за волосы на детской площадке. Ему просто нравится видеть, как этот ублюдок страдает, пусть самую малость, за то, что он натворил. И это мило, что он думает, что он такой пугающий, когда он такой маленький. Может быть, это из-за отсутствия маски и плаща, но Ги Хун не может поверить, каким массивным Ведущий был в его воображении, в то время как Хван Ин Хо такой… компактный. Не то чтобы он был маленьким, возможно, это неправильное слово. В конце концов, он всего на несколько сантиметров ниже Ги Хуна. Это вполне средний рост. Ги Хун всегда был долговязым. Просто в телосложении Хвана есть некая деловитая элегантность. Из-за этого он кажется физически меньше, чем есть на самом деле. Он неподвижен, спокоен, насторожен — леопард на деревьях. Разница в несколько сантиметров, кажется, еще больше увеличивает разницу благодаря его тихой мощи. В нем чувствуется огромная сила. Широкоплечий и крепкий, с мускулами, которые приобретаются только в трудной жизненной ситуации, он двигается с быстрой, уверенной грацией. В какой-то мере крадучись. Ги Хун старается не думать об этом, но это все равно возникает в нем… Это сильное, компактное тело так хорошо подходило к его собственному. Зажатое в клетке из ног и рук Ги Хуна. Невозможно не думать об этом. Не представлять себе, хотя бы на мгновение, как они могли бы сочетаться другими способами. — Ну так что? — спрашивает он, усталый, раздраженный и сбитый с толку охватившим его жаром. — Ты хочешь обработать эту колотую рану? Хван аккуратно садится на краешек своего стула и берет в руки пару перчаток. — В этом и заключается идея. Ги Хун смотрит на него. — Хм, — размышляет он вслух через мгновение, — Думаю, в этом есть смысл. Приподнятая бровь. Ги Хун начинает понимать, что это жест Хвана, означающий продолжай? Он тоже делал это, когда был Ён Илем, хотя часто с очаровательной смущенной улыбкой. Теперь это более простой, сухой жест, быстрый и по существу. — Думаю, ты должен был научиться оказывать первую медицинскую помощь, — говорит Ги Хун, решаясь на риск. — Раз уж ты офицер, и все такое. Успех. Темные глаза Хвана вспыхивают, на мгновение на его лице появляется неподдельное удивление, прежде чем он снова его скрывает. — Значит, я был прав? Хван отвечает не сразу, его взгляд возвращается к своей задаче, и по прошествии нескольких долгих мгновений Ги Хун начинает понимать, что ответа он не получит. Но затем, с легким вдохом… — Мой брат тебе не сказал? Итак. Хван обдумывал, стоит ли рискнуть самому. Это небольшое признание. Эта связь. Эта уязвимость. Да, он мой брат, — означает это признание. — Теперь ты знаешь наверняка. Теперь ты знаешь, что я знаю. Я верю, что ты не воспользуешься этой моей слабостью против меня. — Нет. Ги Хун наблюдает, как он срезает ткань с его ноги, осторожно смачивая чистой водой из бутылки те места, где кровь запеклась и приклеила ткань к коже. Холод заставляет его дрожать, но это приятная прохлада. Освежающая, обезболивающая процедура на горячей воспаленной коже ноги. — На самом деле, твой брат удачно забыл упомянуть что-либо о твоей личности. Раздается звук приоткрывающихся губ, но Хван ничего не говорит. И когда Ги Хун поднимает взгляд, у него перехватывает дыхание от улыбки, которую он видит. Хван сразу же замечает это и снова принимает серьезное выражение лица, пряча улыбку в глазах, но уже слишком поздно — Ги Хун заметил это. Любовь. Или, по меньшей мере, тепло. Привязанность. Нежность. Это то, на что способен Ведущий. Ради своего младшего брата, если уж на то пошло, и ни для кого другого. С точки зрения облегчения, это подтверждение с таким же успехом может быть сродни опиуму. Это подтверждает то, о чем молился Ги Хун: здесь он работает с человеком, а не с машиной. С кем-то, кому не все равно. С кем-то, кто способен сопереживать. Ги Хун делает долгий, глубокий вдох и впервые за весь день чувствует себя немного лучше. С этим можно работать. Он решает надавить немного сильнее. — Он знает, верно? Он имеет в виду все это. Работа. Кто такой Хван. Чем он занимается. Хван колеблется, раздумывая, а затем говорит: — Только с недавнего времени. Ги Хун кивает. Затем: — С ним все в порядке? Когда Хван не отвечает сразу, он продолжает: — Ты за ним присматриваешь, да? Он так предполагает. Эти люди отслеживают каждого игрока, каждого победителя, и Джун Хо, скорее всего, некоторое время находился на этом острове. По мнению Ги Хуна, единственная причина того, что он вообще жив, заключается в том, что он на самом деле младший брат Ведущего. Любой другой проникший на остров превратился бы в кровавое, изрешеченное пулями месиво. Ни за что на свете они не позволили бы ему уйти, не установив за ним наблюдение. И Ги Хун беспокоится. Очевидно, они потеряли связь после инцидента с лимузином. И он знает, что в ту ночь было задействовано оружие. Улыбка возвращается. Не та улыбка, не та, что предназначена для его брата — и Ги Хун в любом случае не просил бы о такой. Эта улыбка не для него. Нет, то, что сейчас украшает избитые и красивые черты Хвана, эта маленькая, быстрая, теплая улыбка, адресованная Ги Хуну, которая появилась и тут же исчезла. — Он жив, — сообщает он, а затем неохотно уточняет. — По состоянию на сегодняшнее утро он все еще был на воде. На воде. Сердце Ги Хуна сжимается от боли. Хван Джун Хо не переставал его искать. Даже по прошествии нескольких дней. Даже когда, насколько ему известно, Ги Хун, вероятно, давно мертв. Он закончил срезать штанину, оставив Ги Хуна в половинке шорт, и теперь откидывается на спинку стула, не сводя с него своего фирменного взгляда. — Сейчас я достану нож. Ты примешь местную анестезию, или что-нибудь прикусишь? Ги Хун смотрит на иглу. Смотрит на нож. — Ладно, — решает он. — Давай. Хван грациозно склоняет голову и берет шприц. — Премного благодарен, — бормочет он официально, как будто разговаривает с кем-то важным, а Ги Хун бормочет в ответ: — О, отвали. Но без особой злобы. Он не может понять, ссорятся они или шутят. Он не знает, имеет ли это значение. Через несколько минут, когда онемение наступает, Хван хватается за рукоятку ножа и одним резким рывком выдергивает его.

_______________

Верный своему слову, Хван работал быстро и эффективно. Рана была исследована, оценена и промыта, и все это вызвало гораздо более сильную боль, чем могла предотвратить анестезия. Но это было недолго, и Хван вручил ему толстую марлевую салфетку, чтобы он мог прикусить ее, когда ему в конце концов это понадобилось, и теперь все закончилось. Он откинулся на спинку стула, тяжело и медленно дыша, до краев переполненный чертовски тяжелым удовлетворением от осознания того, что трудная часть позади, а Хван накладывает несколько слоев чистой марли и бинтов. Ему понадобятся антибиотики и дальнейший уход, когда рана начнет заживать. По словам Хвана, лезвие прошло параллельно мышечному волокну, к счастью, ничего не повредив. Если бы было иначе, хирургического вмешательства было бы не избежать. Как бы то ни было, он рискует, принимая лечение в полевых условиях, полагаясь на опыт своего компаньона и его надежные руки, которые помогут ему справиться с этим. Хван протягивает ему три маленькие белые таблетки, бормоча: «Обезболивающее», и Ги Хун, не задавая вопросов, проглатывает их, не запивая. Забавно. Еще вчера он отшвырнул бы их прочь, отказавшись от любых предполагаемых лекарств, предлагаемых этими людьми. Но для него этот день еще не закончился. Минуту назад Хван остановился, чтобы включить огромный телевизор, тщательно моя руки между выполнением каждой задачи, и теперь экран ожидания с плавающими золотыми блестками на темном фоне внезапно вспыхивает, отображая обратный отсчет. Ги Хун садится, подается вперед, мгновенно просыпаясь и сосредотачиваясь. Голосование. Хван убирает аптечку, а обратный отсчет превращается в сетку из четырех камер, каждая из которых периодически переключается на другой ракурс. Все они сосредоточены на общежитии. Игроки уже проснулись и толпятся в самых дальних углах, разделившись на две отдельные группы. Вдоль стен выстроились розовые охранники. Больше, чем Ги Хун когда-либо видел в общежитии — почти по одному на игрока. Похоже, они не хотят рисковать. Что-то белое появляется в поле его зрения, и он бросает взгляд на Хвана, который в последние несколько мгновений достал простую футболку из нового комода. Теперь он молча протягивает ее Ги Хуну, пока тот сидит, не отрывая глаз от экрана. Он берет ее. На его торсе все еще есть порезы, в частности, от двух ВИПов, но они не слишком глубокие, и большинство из них перестали кровоточить сами собой. Футболка может испачкаться, если он наденет ее сейчас, но… Что ж, язвительно размышляет он, ему больше не нужно беспокоиться о подобных вещах. Он богат. Он встряхивает аккуратно сложенный хлопок и натягивает его через голову. — Поздравляю всех вас с тем, что вы прошли Особую Игру, — произносит отфильтрованный маской голос с экрана. — Вот результаты. Заправляя футболку, Ги Хун считает в уме. Он не хочет в это верить. Осталось так мало людей в бирюзовом. Его глаза автоматически отыскивают знакомые цифры. 388. 222. 129. Ким Чжун Хи гладит Кан Дэ Хо по плечу, словно утешая его, пока он сидит на ступеньках многоярусной койки, обхватив колени руками и опустив голову. Она говорит что-то, искренне, пытаясь поднять его лицо. Пожилая мать и ее сын все еще живы. 149 и 007. Они сидят рядом с девушкой из спецназа, 129. Ги Хун наблюдает за лицами своих друзей, пытаясь разглядеть хоть какие-то детали на кадрах, снятых с большого расстояния, и чувствует, как его сердце сжимается в груди. Раздается цифровая трель. Пачки вон падают в копилку, подсвечиваясь сверху золотым светом. Цифры на светодиодном дисплее крутятся, меняясь, и вновь устанавливаются. С девяносто пяти — количество игроков, оставшихся после происшествия в мужском туалете, до тридцати одного. Глаза Ги Хуна закрываются. Тридцать один. Многие погибли при нападении во время отбоя. Он это знает. Но еще многие могли бы остаться в живых, если бы он выбрал другой путь. Если бы он не подвел их. — Пункт третий формы согласия, — говорит лидер в маске, за спиной которого стоит безмолвный отряд. — В случае ничьей игроки голосуют повторно. Из-за вчерашней ничьей мы проводим повторное голосование. Освещение меняется. Основные лампы гаснут, красные и синие становятся ярче, оставляя центр большой комнаты в фиолетовой дымке. Большой красный крест и синий круг на полу горят почти неоновым светом в полумраке. Охранники выносят стол для голосования и устанавливают его точно в центре, между знаками креста и круга. Игроки бродят по залу, перешептываясь друг с другом и бросая неприязненные взгляды в противоположный конец комнаты. — Спасибо, — говорит Ги Хун, пока идет подготовка к голосованию. Он держал это во рту несколько минут, просто вертел на языке, как шарик, и теперь наконец выплевывает. Профиль Хвана почти не меняется. Небольшая корректировка. Ги Хун не поворачивается, чтобы полностью рассмотреть его. Он слишком озабочен тем, что происходит в общежитии. — Не за что. Это слишком легко, слишком буднично, и теперь Ги Хуну все-таки приходится повернуться, нахмурившись, когда он уточняет: — Я не о ноге. Ну, и за это тоже спасибо. Но я имел в виду то, что было раньше, — он переводит дыхание, раздумывая, как бы это сформулировать. — О ВИПах. Хван на мгновение встречается с ним взглядом, но этого хватает, чтобы ответить ожидаемо вежливо: — Не за что. Они смотрят на экран. Игроков загоняют в центральное открытое пространство, подталкивая оружием, когда это необходимо. Они испуганно отступают на свои места, некоторые поднимают руки, сдаваясь. Благодаря Ги Хуну солдаты теперь гораздо более бдительны. Игрокам предоставлено меньше свободы. Им приказано построиться по номерам, вместо того чтобы стоять как ни в чем не бывало с друзьями. Это вырывается у него внезапно, несмотря на все его слабые попытки сдержаться. — Не думай, что это значит, что ты мне нравишься, — он бросает взгляд налево и, вопреки самому себе, невольно переводит взгляд на рот Хвана. На слегка неровную губу. Он поднимает взгляд к глазам Хвана и удерживает его там. — Ты все еще мне не нравишься. Бесит то, что это вызывает улыбку у Ведущего. Это не улыбка Ён Иля, беззаботная и светлая — нет, это кривая, потускневшая улыбка, наполовину жесткая, наполовину с юмором. Это юмор? Должно быть, так. Ведущий, должно быть, смеется над ним, подшучивает над ним. То тепло, та привязанность, которые он так явно испытывает к своему брату, не могут быть направлены на Ги Хуна. С чего бы это? — Принято, — только и говорит он, и Ги Хуну хочется стереть улыбку с его лица. Она быстро исчезает, независимо от того, хочет он ее стереть, или нет. — Голосование будет проводиться в порядке очередности ваших игровых номеров, — говорит лидер в маске на экране. — Чтобы обеспечить честное и демократичное голосование, с этого момента мы больше не потерпим никаких нарушений. Игрок 007, пожалуйста, проголосуйте. Когда кудрявый сын выходит вперед, с мрачной решимостью шагая по красно-синему коридору, Ги Хун понимает, каково это — быть призраком. Там его место, за барьером, за занавесом. Там его друзья, еще живые. Там люди, до которых он больше не может дотянуться, события, на которые он больше не может повлиять. Все, что он может, это наблюдать. Его руки сжимаются так, что ногти впиваются в ладони. Раздается ровный звук Х-голосования. Там, где раньше могли звучать аплодисменты, ободрения, свист, теперь осталось только эхо шагов игрока 007 в легких белых кроссовках по бетонному полу. Оставшаяся толпа, окруженная более чем двумя дюжинами охранников, встревожена, устала, запугана. Многие из них низко склонили головы, уставившись на свою обувь. Игрок 007, как и прежде, встает на крестик. Его мать слабо улыбается и показывает ему два больших пальца. — Игрок 036, пожалуйста, проголосуйте. Всего остался тридцать один игрок. Голосование будет неравным. На этот раз ничья невозможна. Для победы необходимо шестнадцать голосов. Он всматривается в лица оставшихся. Ну же, — думает он, умоляет, — кто-то из вас должен хотеть вернуться домой. Он осматривает бирюзовые куртки в поисках красных нашивок. Многие носят синие. Но в толпе все еще есть люди с «крестиком», и, конечно же, кто-нибудь наверняка изменит свое мнение после вчерашней ночи, после стрельбы и резни, после — как они это назвали — «особой игры»? Конечно, кто-то испугается и захочет выйти. В любом случае. Сейчас так много погибших, что призовые снова резко возросли. Возьмите это и уходите, — умоляет он. — Уходите. Пожалуйста. — Игры будут продолжаться. Ги Хун смотрит на Хвана в тот самый момент, когда на экране раздается резкий сигнал О-голосования. Синий цвет окрашивает его черты. — Ты подстроил это? — спрашивает Ги Хун, одновременно горячо возмущенный, но не совсем верящий. Это кажется неправильным. Это не похоже на стиль Хвана. И действительно, Хван отвечает резко и незамедлительно: — Нет. Я этого не делал, — его левая рука сгибается и быстро тянется к пустому столу. — Ни одно из голосований не было сфальсифицировано. — Игрок 044, пожалуйста, проголосуйте. Здесь вы все равны, у вас равные возможности и никакой дискриминации. Ведущий заботится о справедливости. Ги Хун откладывает это про запас, в мысленный ящик, который он начал помечать как Хван Ин Хо. — Но, — продолжает Хван. — Они всегда остаются. — Не всегда, — Ги Хун наблюдает, как взгляд Хвана скользит от экрана к пустому приставному столику и обратно. — Игроки в моей игре проголосовали за то, чтобы уйти. — А потом вы вернулись, — Ги Хун открывает рот, чтобы возразить, но Хван твердо продолжает, как будто хочет пресечь спор на корню. — В любом случае, последующие голосования проходят очень редко, — он пожимает плечами, наблюдая, как игрок 044, эта чертова фальшивая шаманка, величественно идет по проходу. Она останавливается у стола и начинает какой-то странный ритуал, закатив глаза, а толпа вздыхает и переминается с ноги на ногу. — Полагаю, люди думают, что на данный момент они зашли слишком далеко. — Я мог бы поговорить с ними, — он знает, что это спорный вопрос, но все равно должен это сказать. Его желудок сжимается, когда снова раздается резкий сигнал О-голосования. — Я мог бы убедить некоторых из них. — А ты смог бы? После твоего неудавшегося восстания? Это прямолинейно, твердо, но не жестоко — просто практично. Стратегически. Ги Хун сжимает зубы. — Возможно, — признает он. — По крайней мере, я мог бы попытаться. — Игрок 046, пожалуйста, проголосуйте. — Я пытался, — напоминает ему Хван. За этими словами скрывается намек на самодовольство, невысказанное я же тебе говорил. — Я был на твоей стороне, помнишь? Мы все старались изо всех сил, чтобы заставить их образумиться. Они все равно сделали свой выбор. — Потому что это выбор, который ты им предоставил, — рявкает Ги Хун громче, чем намеревался, и приходит в себя после выразительного движения головой, отвечая твердым взглядом на пристальный взгляд Хвана. — Не вешай мне лапшу на уши, Ин Хо-сси, мы уже давно прошли это. Прямого использования имени, слегка фамильярного, граничащего с грубостью, достаточно, чтобы усмирить его. Его губы чуть сжимаются, челюсть напрягается, и после короткой паузы его взгляд опускается, на мгновение погружаясь в размышления, а затем снова поднимается. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? Резкий звук, вспышка синего. Еще один голос за «кружок». Это неожиданно. У Ги Хуна перехватывает дыхание; он не знает, что с этим делать. — Просто… — начинает он, жестикулируя, пытаясь подобрать слова. — Просто… признай, что это все… это все просто… манипуляция. — Игрок 50, пожалуйста, проголосуйте. Кудрявый сын стоит один на светящемся кресте. — Конечно, это так, — бормочет Хван, снова переводя взгляд на экран, как будто пытается убежать, защищаясь. В профиль синяк под глазом еще более заметен, красный и розовый постепенно переходят в припухший фиолетовый. Черный пластиковый осколок все еще у него на лице. Он отослал медика, прежде чем он смог оказать ему помощь. — Как еще это могло бы сработать? — А ты еще говоришь о равенстве, — усмехается Ги Хун. Резкая нота, синяя вспышка. Ублюдок. — Как бы ты это сделал? — вопрос звучит спокойно, с любопытством, и Ги Хун отрывает взгляд от Ким Чжун Хи, которая начинает плакать, закрыв лицо ладонями, чтобы посмотреть на Хвана. Он снова смотрит в поисках ответа. — Что бы ты изменил? Он почти с насмешкой отмахивается от этого, отвергая как колкую риторику. Затем вспоминает. Как лейтенант Хвана, он имеет влияние на игры. Он имеет влияние на игры. Он выпрямляется, глаза его расширяются, когда это новое осознание обрушивается на него. Конечно, он знал, на что подписывается, но в суматошной спешке этого утра до него еще не полностью дошло. — Я мог бы, — осторожно пробует он. — Что-нибудь изменить? — Игрок 073, пожалуйста, проголосуйте. Глаза Хвана скользят по нему. Этот беззастенчивый взгляд ощущается как прикосновение пальцев. Он скользит по бокам Ги Хуна, задерживается на ключицах и шее, касается его рта, глаз и лба. Взъерошивает волосы. Он ощущает это как нечто физическое, осязаемое, отчего у него по рукам бегут мурашки. Как Ён Иль он бы отвел взгляд сразу после того, как его поймали, сохраняя хоть какую-то убедительность отрицания. Теперь он отбросил эту деликатность. Он изучает Ги Хуна, как образец в лаборатории, напряженно, расчетливо и с любопытством, и не утруждает себя тем, чтобы отвести взгляд. И это заставляет Ги Хуна дрожать. В этой дрожи сквозит отвращение. Негодование. Здоровая доза ненависти и страха. Но есть и другое. То, от чего у него сжимается что-то в животе… не то чтобы это было неприятно. Может, это хреново, может, это ядовито, но прошло уже много времени с тех пор, как кому-то было не все равно на него. Как кто-то… интересовался им. Если бы он уже не был настолько невосприимчив ко всей этой ерунде, это могло бы показаться ему просто жутким, а не жутковатым и, возможно, чуточку лестным. Прекрати нести чушь, — рычит он себе под нос, пока Хван обдумывает его слова. — Не позволяй поцелую сделать тебя глупым. Не будь таким наивным. Тебе уже не двадцать. Вы всего лишь соприкоснулись губами. Люди так делают. Не придавай этому большого значения. Не забывай, кто он. — Предложения, — решает Хван. — Да. Прямой контроль, нет. — Уголки его губ на мгновение приподнимаются. — Я не могу тебе полностью доверять. Это неожиданно вызывает смех. Один сухой взрыв пустого смеха. — Нет, — соглашается Ги Хун. — Ты не можешь. Раздается ровное жужжание выбранного «крестика». Ги Хун поворачивается к экрану, когда 007 поднимает голову, и на его лице появляется унылое выражение благодарности, когда 073 пересекает комнату, чтобы присоединиться к нему в потоке красного света. Ги Хун выдыхает. Шанс все еще есть. Двадцать шесть игроков еще должны проголосовать, а «крестикам» для победы нужно всего четырнадцать. — Игрок 085, пожалуйста, проголосуйте. Хван продолжает: — Тем не менее, я человек слова. На данный момент, если у тебя есть предложения по организации игр, ты можешь обсудить их со мной, и я серьезно из рассмотрю. Виски? — Что? Он встает и направляется в угол, и Ги Хун поворачивается, чтобы посмотреть ему вслед. — Хочешь виски? — повторяет он, поднимая старомодную серую телефонную трубку, тяжелую, со спиральным шнуром. Ги Хун не помнит, чтобы видел аппарат сегодня утром. Хван замечает, что он хмурится, глядя на нее. — Вот как ты можешь заказывать еду и другие услуги. — Он набирает трехзначный номер и подносит трубку к уху. — Пришлите бутылку GlenAllachie Twenty One и два стакана в гостевой номер пять. Игрок 085 нажимает «кружок». Ги Хун продолжает наблюдать за ним, пока он кладет трубку на рычаг, шнуром вправо, и возвращается к другому стулу. В его походке небольшая заминка. Как и Ги Хун, он устал, преодолевая сотни мелких травм и несколько серьезных. Поэтому он полагает, что не может полностью винить его за выпивку. И все же не может упустить шанс побесить его. — Ты всегда так много пьешь до полудня? Хван снова опускается на стул, двигаясь так, словно сегодня чувствует себя на свой возраст. — Во время игр, — говорит он. — В остальное время года не так часто. — Игрок 100, пожалуйста, проголосуйте. Угадай с трех раз, за что проголосует этот осел. Ги Хун корчит ему гримасу. — Разве у тебя не одна почка? Хван замолкает с непроницаемым выражением лица, прежде чем взять пульт дистанционного управления, чтобы настроить обзор и выбрать более близкие ракурсы. — Джун Хо-я? — догадывается он. Если бы не обстоятельства, Ги Хун, возможно, улыбнулся бы этому мягкому обращению. — Он сказал, чтобы я проверил это, если решу, что нашел твой труп. Чтобы опознать тебя. Еще один звук. Резкий. Синий свет. Ги Хун чувствует, что слабеет. Может быть, просто чтобы отвлечься, он продолжает: — В любом случае, стоит ли тебе пить с сотрясением мозга? Перед уходом медик посоветовал Ведущему больше отдыхать, пить много жидкости, избегать экранов и действий, которые могут привести к дальнейшим травмам. А также избегать употребления кофеина и алкоголя. Хван слегка раздражается. — Я ценю твою заботу. Уверен, со мной все будет в порядке. — Игрок 124, пожалуйста, проголосуйте. — Если потеряешь сознание, я никуда тебя не понесу, — предупреждает Ги Хун, пожимая плечами, затем указывает на свое бедро. — Не смог бы, даже если бы захотел. — Приму к сведению. — Ты невыносим. Раздается дверной звонок, когда игрок 124 шаркает ногами по проходу. Где его друг? Мальчик с фиолетовыми волосами? Это те двое, которых Хван слегка потрепал за едой. Ги Хун оглядывает толпу, но характерной фиолетовой головы уже нет. Возможно, это неудивительно. Он казался немного не в себе. Слишком легкомысленно относился к играм, слишком сильно рисковал. И все время казался исключительно под кайфом. Это явно не увеличивало его шансы на выживание. — Войдите, — зовет Хван, не вставая, и Ги Хун наклоняет голову вперед, чтобы не видеть охранника, пока тот делает все, что нужно. Боковым зрением замечает ярко-розовый оттенок, когда ставят поднос, а затем он уходит, не сказав ни слова. — Ты так и не ответил. Резкий звук. Вспышка синего. Ги Хун потирает переносицу и хрипит: — А? Хван поднимает бутылку. — А, нет. В его организме и так уже достаточно алкоголя. Он хотел бы прийти в себя, прежде чем продолжать. И его организм уже настолько переутомлен, перевозбужден, что добавление любых других элементов может вызвать у него тошноту. Хван кивает в знак согласия и наливает себе порцию виски, затем в другой стакан наливает порцию воды из бутылки Ги Хуна. Он протягивает его обеими руками. — Игрок 120, пожалуйста, проголосуйте. Красный и синий цвета отражаются в многогранной хрустальной огранке бокала, кое-где переходя в яркий фиолетовый. — Тебе нужно выпить воды, — говорит он, не двигая руками, терпеливо держа стакан. — Ты потерял много крови. — Он наклоняет голову. — Если потеряешь сознание, я никуда тебя не понесу. Ги Хун хмыкает. Придурок. Использует его слова против него самого. Он берет стакан и делает большой глоток. Он сразу же чувствует себя лучше. Не хорошо. Но лучше. Его пересохшее горло першило. Во рту чувствовался привкус несвежего соджу и Ин Хо. Он пропускает воду между зубами, пытаясь смыть его вкус. Это не помогает. Он медлит. Девушка из спецназа. При ходьбе она сутулится, но ее еще не сломили. Ги Хун видит это в ее глазах. В них по-прежнему огонь. Она настоящий боец. Она ударяет кулаком по крестику. Несколько минут они ничего не делают, только наблюдают, время от времени делая глоток. Это кажется нереальным. Неземным. Ги Хун чувствует себя инопланетянином, смотрящим на Землю сверху вниз, чужим и отстраненным. Голоса начинают накапливаться. В основном «кружочки». Сейчас счет четыре против одиннадцати. Еще пять, и «кружочки» победят. Пожилая мать, 149, голосует за «крестик» и встает рядом со своим сыном. Он обнимает ее за плечи, защищая, и что-то говорит с дрожащей улыбкой. Еще один «крестик», еще один «кружок». И еще один «кружок». — Какой яд ты предпочитаешь? Ги Хун отводит взгляд от разворачивающегося ужаса, чтобы с печалью взглянуть на него. — Что? — Я могу предложить тебе практически все, что угодно, — пожимает плечами Хван. Он поднимает свой бокал с солодовым напитком. — Если ты не любишь виски. Напиток или что-то еще. Ги Хун морщит нос. — Ты говоришь так, будто виски должен быть лучшим напитком. Уголки губ Хвана слегка приподнимаются. — А разве нет? Он фыркает. — Оставь свой дорогой крысиный яд себе. За пять тысяч вон можно купить кое-что получше. — Что-что, прости? — Игрок 222, пожалуйста, проголосуйте. Они оба сразу замолкают, поворачиваясь к экрану, когда маленькая мама решительно идет по проходу. Оказавшись впереди, она останавливается. Поворачивается лицом к толпе. Ее глаза и нос все еще красные, но она больше не плачет. Ги Хун и его спутник напрягаются одновременно. Что она делает? — Я просто хочу сказать, — говорит Ким Чжун Хи своим мягким голосом, который теперь звучит так громко, что его отчетливо слышно через весь зал. — Вам всем должно быть стыдно за себя. Она пристально смотрит на толпу «кружочков», лицо спокойное, взгляд напряженный. Охранники наблюдают за ней. Один из них делает движение, чтобы прицелиться. Ледяной страх пронзает грудь Ги Хуна. Охранник с квадратом на маске протягивает руку. Останавливает. Голова в капюшоне слегка качается, всего один раз. — Этих денег должно хватить каждому. Любой, кто хочет остаться, просто хочет видеть, как люди умирают. — На последнем слове ее голос срывается, и сердце Ги Хун болит, но затем она вздергивает подбородок и говорит холодно и с достоинством: — Как вам не стыдно. Она поворачивается и нажимает «крестик». Охранник, который потянулся за своим оружием, перекидывает его обратно через плечо. — Я приказал охранникам не стрелять в игрока 222, — говорит Хван. Облегчение. Удивление. Понимание. Конечно. Его ребенок. Если то, что он сказал, правда, у Ведущего может быть особая причина пощадить Чжун Хи, единственную из всех. Шестеренки в голове Ги Хуна начинают крутиться. — А, — произносит он вслух. Он кивает Хвану, а затем молодой женщине на экране. — Хорошо. Это хорошо. Они снова погружаются в молчание. Что еще можно сказать? Но Ги Хун думает. Планирует. Размышляет. Честно говоря, он уже знает, что все кончено. Он знал это все время. Поэтому, когда следующий игрок выбирает «кружочек», а за ним и следующий, он только сжимает челюсти и ровно дышит, борясь с волной боли в ноге. Шесть против пятнадцати сейчас. Еще один голос, и «кружочки» победят. «Кружочки» побеждают. Он даже не удивлен. Даже почти не злится. Больше всего на свете он устал. В этот самый момент он решает вздремнуть как можно скорее. Но сначала ему нужно поработать. Они молча наблюдают за оставшимся ходом голосования. Бывший морской пехотинец — мальчик Кан Дэ Хо, игрок 388 — выбирает «крестик» и присоединяется к остальной части их маленькой команды. Чжун Хи принимает его в свои ряды, крепко обняв. В итоге одиннадцать голосов против двадцати. «Кружочки» наконец-то осмеливаются аплодировать, когда последний игрок делает свой выбор, а охранники объявляют, что их следующая игра состоится позже сегодня днем. Хорошо. У него еще будет время вздремнуть. «Крестики» уныло возвращаются к своим койкам, которых теперь так мало в этой громадной комнате, в то время как «кружочки» улыбаются, бурно радуются и делают грубые жесты через всю комнату. Освещение в спальне возвращается в нормальное состояние. Красный и синий цвета слегка тускнеют, сменяясь более ярким нейтрально-белым светом светодиодов. Ги Хун ставит свой пустой стакан. — Тогда вернемся к работе, — говорит Хван. — Верни меня обратно. — Нет. — Я хочу сыграть в следующую игру. — Нет. Хван встает. Ги Хун пытается последовать за ним, забыв о своей ноге, затем вскрикивает и снова садится, когда рана дает о себе знать. — Ты сказал, что примешь во внимание мои предложения. — То, о чем ты просишь, невозможно. — Конечно, возможно. Ты вошел в игру. О Иль Нам вошел. Я могу просто… — Ги Хун-сси, прекрати, — рявкает Хван, внезапно обернувшись к нему, и его лицо напряжено так, как Ги Хун не привык видеть. — Я не верну тебя туда. Это не обсуждается. Не смог бы, даже если бы захотел, ВИПы не позволили бы этого. Это было бы несправедливо по отношению к другим игрокам, ты испортил бы статистику. Ты остаешься здесь. Со мной. Его челюсть сжимается, как будто он не совсем хотел произносить последнюю фразу. Легкая дрожь снова пробегает у Ги Хуна по спине. — Что ж, — тихо рассуждает он. — Тогда я хочу попросить тебя об одолжении. Глаза Хвана блестят. Он искоса смотрит на Ги Хуна. — Какое одолжение? — Я еще не решил, — он поудобнее устраивается на стуле, осторожно проверяя ногу. — Я скажу тебе, когда подумаю об этом. — В разумных пределах, — резко предупреждает Хван, и Ги Хун соглашается: — В разумных пределах. Он кивает, наблюдая за Ги Хуном, как за чем-то невероятно увлекательным: — Тогда ладно. Он направляется к двери. Ги Хун садится. — Куда ты идешь? Хван останавливается. — Необходимо подготовиться к следующей игре. — Сейчас? — Ги Хун приподнимает брови. — Разве это не через несколько часов? Что насчет твоего лица? — Моего?.. — рука Хвана поднимается и замирает, так и не коснувшись его щеки. — Ах. Ну… — Иди сюда. Ги Хун уже поднимается, перенося вес тела на здоровую ногу, и, прихрамывая, направляется к двери ванной. Когда он проходит мимо, Хван делает шаг ему навстречу, как будто хочет помочь, но останавливается на полпути с противоречивым выражением в глазах. — Что? — спрашивает он, и Ги Хун отмахивается от его полупредложения помощи и тяжело опирается на стойку в ванной, чтобы вымыть руки. — Иди садись, — бросает он через плечо. — Я сам справлюсь. Когда он возвращается, теперь остро осознавая ситуацию с половинкой штанов, в которой он оказался, Хван не сидит. Но и уходить не собирается. Он неловко стоит посреди комнаты, наблюдая за происходящим, до боли похожий на Ён Иля, с его челкой, все еще свисающей на лицо, как и раньше. Ги Хун снова с трудом усаживается на свое место, вздыхает и открывает аптечку. — Тебе все равно понадобится новая маска, прежде чем ты сможешь вернуться, верно? Он смотрит на Хвана. — Если только ты не хочешь, чтобы я этого не делал. Хван пару раз моргает. Его лицо, как всегда, непроницаемо, но в том, как он держится, что-то есть. Плечи чуть-чуть наклонены вперед, на один-два градуса. Это не жесткая, гордая уверенность Ведущего. Они молча смотрят друг на друга. Затем Хван делает шаг вперед. Снова обходит стул. Садится. Ги Хун натягивает перчатки и принимается стирать засохшую кровь с лица Хвана. Хван принимает помощь с благородным почтением. Когда приходит время, Ги Хун крепко сжимает пластиковый осколок и смотрит ему в глаза. — Готов? Хван не моргает. — Да. Он хватается за выступающий конец осколка и одним быстрым рывком выдергивает его. Хван делает один маленький, резкий вдох через нос, закрывая глаза. На мгновение он пересиливает боль. Затем эти карие глаза открываются, снова находя взгляд Ги Хуна, и он выдыхает. — Молодец, — не подумав, бормочет Ги Хун, коротко прижимая ладонь к другой стороне лица Хвана. И в этих теплых карих глазах мелькает что-то испуганное, неуверенное и… голодное. — …раздавить эту залетевшую сучку, — произносит голос из телевизора, и они оба одновременно поворачивают головы. В верхнем левом квадрате записи два игрока с синими нашивками на груди сидят на корточках на двухъярусной лестнице, сердито разглядывая через всю комнату характерный силуэт. — Ага, — отвечает второй. — Кем она себя возомнила? Должно быть стыдно, черт возьми. Она понятия не имеет, в каком я долгу. Она понятия не имеет, в какой я ситуации. — Надо бы преподать ей урок, — как бы невзначай предлагает первый, накручивая нитку со своего рукава между пальцами. Он отрывает ее и поднимает, чтобы рассмотреть. — Показать ей, что бывает с сучками, которые не могут вовремя заткнуть свой рот. Ги Хун смотрит на Хвана, из свежей раны которого по щеке стекает ярко-красная кровь. Выражение его лица обеспокоенное, несмотря на попытки скрыть это. Одолжение. Ги Хун смотрит на сломанный, окровавленный осколок пластика в своей руке. Он знает, за что ему нужно торговаться.