Nevertheless

30 октября

Моя голова пуста, пока мама везёт меня на терапию. Я ничего не записала в дневник, у меня нет фотографий… и я не пыталась визуализировать это «безопасное пространство», как должна была. Я полная неудачница. Когда я вхожу, маму запирают в её загоне, и мы с доктором Льюис отправляемся на наше обычное место. Ветер гуляет по саду и гнет деревья, а солнце снова спряталось. Всё такое холодное и неприветливое… даже чай не может меня согреть. Доктор Льюис поправляет рукава своей струящейся блузки и садится напротив. — Ну что, есть что-нибудь новенькое? — спрашивает она. Когда-то я хорошо умела скрывать свои эмоции. Особенно в первые дни в Сиэтле — мне было так грустно покидать свой старый дом, так страшно заводить новых друзей. Но я держалась молодцом ради родителей. Я много раз плакала по ночам в подушку, но никогда не плакала при них. Интересно, где эта Макс сейчас, потому что как только доктор Льюис задаёт этот вопрос, слёзы ручьём текут по моему лицу, и мне приходится бороться, чтобы черты лица не исказились, а горло не сжалось. Я умудряюсь смотреть в пол, изображая самое неубедительное покачивание головой, которое когда-либо было зафиксировано в истории человечества. Сначала она не отвечает, но затем коробка с салфетками появляется в поле моего зрения. Я беру одну и высмаркиваюсь. — Хочешь рассказать мне об этом? — спрашивает она. Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом. Это не то, что может легко вырваться из уст. Но кому ещё я должна рассказать это, как не своему психотерапевту? — У меня… случилась паническая атака, — выдавливаю я из себя. — На хоккейном матче… Я рассказываю историю, а она терпеливо слушает. Я не тороплюсь и сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться, а слёзы всё ещё текут. Когда становится ясно, что я закончила, она смотрит на меня с сочувствием. — Мне жаль это слышать. Похоже, ты была чем-то обеспокоена. Я киваю, и тут мой фасад рушится, и я начинаю рыдать. Боже, как же мне надоело плакать. Помню, как по телевизору показывали эти стереотипы, как люди начинали плакать, едва оказавшись в миле от психотерапевта. Никогда не думала, что окажусь одной из них. — Это было… наше занятие… — запинаюсь я. — А теперь… всё разрушено… мой отец… он был убит горем… — после этих слов рыдания не отпускают меня ещё долго. После этого я сижу и молча смотрю на свои колени, пока хриплый голос доктора Льюис наконец не прерывает рыдания. — Ты такая замечательная, Макс, — тихо говорит она. Я вытираю нос рукавом и смаргиваю слезы, чтобы посмотреть на неё. — Что? — Ты переживаешь что-то очень трудное, — говорит она, наклоняясь ко мне с непоколебимой искренностью. — Если бы я вышла на улицу и рассказала о твоей истории и о том, что ты переживаешь, сотне людей, думаю, каждый бы искренне посочувствовал тебе и пожелал бы выздоровления. Но если я спрошу тебя, твои родители — важнее всего. Для твоего возраста ты обладаешь такой удивительной эмпатией и эмоциональной зрелостью, — мои щеки невольно горят, и я смущаюсь от её взгляда. — Я люблю своих родителей… — Знаю, что любишь, — задумчиво бормочет она. — Кажется, теперь я понимаю, почему ты так плохо отреагировала, когда мы на днях говорили о твоей матери. Чувство вины перед ними всё ещё грызёт тебя? Я сглатываю и киваю. — Хорошо… можешь рассказать это чувство? Откуда оно взялось? Я знаю про хоккей, но есть ли что-то ещё? Я говорю, хотя икота вырывается из горла: — С чего начать? Моей маме пришлось взять отпуск на работе, чтобы дома всегда кто-то был — на случай, если у меня случится приступ. Ей приходится присматривать, когда я разговариваю по телефону или пользуюсь интернетом. И сейчас она ждёт — тратит почти восемь часов каждую неделю, возя меня на сеансы терапии и обратно. — Понятно, — говорит доктор Льюис. — Если так подумать, то, кажется, я встречала твоего отца только в первый раз. Значит, всем этим занимается только твоя мама? Я шмыгаю носом. — Ага. Папа водил меня в парикмахерскую, потом был хоккей, но… мама настаивает на большей части остального. Ещё какие-то каракули, ещё какие-то заметки. Она снова поднимает взгляд. — Ты не думала добираться сюда общественным транспортом? — Это займет, наверное, вдвое больше времени, — говорю я, вытирая слёзы. — И маме эта идея не нравится — она настаивает, что это слишком опасно. И водить мне нельзя. — Подожди, — говорит доктор Льюис, внезапно нахмурившись. — Ты умеешь водить? — Да, у меня есть водительские права, — говорю я, хмурясь, глядя на её хмурый взгляд. — Я получила их больше года назад. Но она говорит, что это слишком рискованно, учитывая диссоциативные эпизоды, а теперь ещё и панические атаки… — Не пойми меня неправильно, это серьёзные проблемы, заслуживающие внимания, — говорит доктор Льюис. — Но с ними всё ещё можно справиться — нормально жить вполне возможно, — она возвращается к своим записям с ручкой в руке. Вот это да! Кажется, сегодня она написала больше, чем за все остальные дни вместе взятые! — Как ты относишься к вождению? — спрашивает она. — Нормально? Это не вызывает тревогу? — Ну, я не так уж много водила с тех пор, как окончила школу, — объясняю я. — Но это не так уж и плохо. Возможно, немного страшновато ездить по новому месту, но в остальном… всё нормально, наверное? Доктор Льюис хмыкает, почесывая подбородок. — Думаю… нам стоит обсудить домашнее задание. Для тебя и твоей матери. Кажется немного чрезмерным, что она берёт отгул, возит тебя туда-сюда и ждёт целый час, — когда ты вполне можешь вести машину сама. — Что? Я? — Ты, — кивает она. — И вам обеим было бы полезно, если бы мы над этим поработали. Для начала, если твоя мать обеспокоена, мы можем посадить тебя за руль, а она будет пассажиром. Это кажется хорошим компромиссом. Это… звучит многообещающе. Это определённо многообещающе, и как будто тяжесть сваливается с моей груди. Я всё ещё шмыгаю носом, глаза всё ещё красные, но рыдания прошли. Пока она продолжает писать целый роман на полях, я вспоминаю, о чём должен был быть этот сеанс. — Так… насчёт ДПДГ… — нерешительно говорю я. — Нет, Макс, — говорит она, качая головой. — Сегодня этого не произойдёт. — Почему? — выпаливаю я. — ДПДГ требует много умственных и эмоциональных сил, — говорит доктор Льюис, доброжелательно глядя на меня. — Это не то, что можно просто взять и провести после половины сеанса, тем более когда ты пришла ко мне уже расстроенная и с таким количеством мыслей в голове… честно говоря, я уже сомневаюсь, не слишком ли рано мы начинаем. — О, — бормочу я. Не знаю, почему я возражаю… у меня же ничего не было подготовлено. Но я не могу не видеть эту финишную черту, которая отдаляется всё дальше и дальше, пока не исчезает за горизонтом. — Я понимаю, что ты разочарована, — говорит она, словно читая мои мысли. — И я хочу, чтобы ты поправилась и прошла через это, что ты и делаешь. Но, как бы то ни было, думаю, сегодня у нас настоящий прорыв. Смягчение чувства вины перед родителями — это шаг в правильном направлении. По крайней мере, есть план действий. Остаток сеанса мы проводим, просто болтая о пустяках, потому что как только слон покидает комнату, мне, по сути, не о чем больше говорить. Доктор Льюис разговаривает с мамой ещё несколько минут, пока я жду в приёмной. Я лениво переминаюсь с ноги на ногу на мраморном поле, ожидая новостей. Судя по повышенным голосам, дела идут не очень хорошо, и когда мама наконец выходит, я сразу понимаю по сжатым челюстям и напряжённой, быстрой походке: компромисса не будет. На лице доктора Льюис появляется извиняющееся выражение, когда она выпускает нас на улицу и машет на прощание рукой. Как только мы вышли на улицу, хлынул дождь. Мы спешим к машине и ищем спасение внутри, я пристёгиваю ремень безопасности. С небольшими усилиями и рывками она наконец застёгивает свой, мрачно глядя перед собой. И всё же… я должна спросить её о предложении доктора Льюис. Знаю, что не получу от неё положительного ответа, но я должна её выслушать, верно? Может, я удивлюсь? Я поворачиваюсь к ней. — Ну… что думаешь? Почти сразу мама хрюкает, поворачивая ключ зажигания, словно вонзает нож в кого-то, кого ненавидит, и дворники оживают. — Не понимаю, зачем нам быть такими безрассудными, когда всё и так отлично работает, — коротко говорит она. Она довольно агрессивно выезжает с подъездной дорожки, и её ответ заставляет меня содрогнуться. Ничего хорошего, учитывая мои постоянные попытки справиться с головокружением. У меня два мнения, и они сейчас сталкиваются в диссонансе. С одной стороны, я, кажется, ожидала такой реакции от мамы. Но с другой — я в шоке. — Мы просто подумали, что мне будет полезно, если… — Извини, Макс, но нет, — она громко скрипит кожаной обивкой руля, выезжая на дорогу. — В последний раз, когда я доверилась психотерапевту, чтобы он помог тебе, у тебя случился приступ. У них, может, и есть замысловатые квалификации врачей, но когда речь идёт о безопасности моей дочери? Думаю, я знаю лучше! Я не могла смириться с мыслью, что ты за рулём, а потом что-то случилось, и… Она замолкает, гнев в её глазах на мгновение меняется. — Мама? Она моргает, затем смотрит на меня, расплываясь в лихорадочной улыбке. — К тому же, это совсем не проблема! Не беспокойся обо мне, я спокойно буду возить тебя — правда, спокойно! Мне это доставляет удовольствие. То, как она ведёт машину, словно каскадёр из боевика 80-х, звучит довольно неискренне. Я оцепенела и не произношу ни слова всю дорогу домой. Честно говоря, я почти не произношу ни слова и за ужином, и в тот вечер в целом, разве что желаю спокойной ночи, когда иду спать. Я лежу без сна, глядя в потолок, а в голове у меня всё больше и больше крутится неприятная мысль: Мама мне не доверяет.

***

Никто и никогда не посмеет утверждать, что у Вселенной нет чувства юмора. Потому что на следующее утро после того, как я осознаю, что мама мне не доверяет, едва я встаю с постели, папа сообщает мне, что Блэквелл снова открывается. Всего через неделю. Как будто Вселенная только и ждала, когда всё будет готово, чтобы выдать эту кульминацию. Блэквелл сообщил эту новость по электронной почте, а я сижу и изучаю её за завтраком. Они всё ещё прикрывают свои задницы юридическим жаргоном, но кое-какая полезная информация всё же есть. Во-первых, ректор Уэллс ушёл. Не знаю почему, я его почти не встречала, да мне не так уж и важно знать это. Его заменил некто по имени Мориан Робертс. Ректор Уэллс или ректор Робертс — мне всё равно. Но смена начальства ещё больше говорит о потенциальных юридических проблемах. Я мало что слышала, кроме размышлений моей матери, разве что Кейт и её семья обсуждали с адвокатом возможность судебного иска. Возможно, в этой идее есть доля правды. Следующая новость интереснее: на замену психопату Марку Джефферсону они наняли нового преподавателя фотографии. Её зовут Кхань Нгуен, ей 52 года, она вьетнамка и американка, наиболее известная своими фотографиями, изображающими жизнь и нищету на Глобальном Юге, особенно в Восточной Азии. Я не очень хорошо знакома с её стилем, но, прочитав письмо, быстро пробежала глазами её работы. Судя по её работам, она очень талантлива и обладает хорошим чувством композиции. На мой взгляд, она слишком склоняется к чёрно-белой фотографии, но у неё есть и несколько цветных фотографий. Она родом из Орегона, так что можно предположить, что её выбор был продиктован необходимостью, а не шокирующим событием… но всё же это та, кто сможет многому меня научить. Конечно, все эти домыслы излишни, ведь шансов добраться до Блэквелла к его открытию у меня столько же, сколько и до Луны в ракете из бутылок. Мама наконец-то раскрыла, что она не мой шофер, а мой надзиратель. Отец тоже не помощник — он может быть сколько угодно сочувствующим, но все сеансы терапии проходят в начале дня, когда он ещё не вернулся домой. Я обнаруживаю, что сижу за компьютером, нажимаю на значок Mumble, и тут же понимаю, что у меня нет интернета. Мне нужен кто-то, кто выслушает меня, когда я изолью своё раздражение, и хотя Кейт милая и понимающая, не думаю, что она слышит меня, когда я действительно выплескиваю эмоции. Это бы шокировало её тонкие христианские чувства! Кристин же… думаю, я пережила первый год в старшей школе исключительно благодаря ей. Она не терпит никаких глупостей ни от меня, ни от кого-либо ещё. Мне всегда было приятно чувствовать её поддержку, когда меня доставали хулиганы — она словно могла в режиме реального времени анализировать их неуверенность и оставлять их молча застыть на месте, сжав кулаки и пытаясь сдержать слёзы. Мне сейчас очень нужны её навыки анализа. Я не могу до неё дозвониться через Mumble, но могу отправить ей сообщение, когда мама в следующий раз разрешит мне воспользоваться телефоном. Макс: Привет, ты свободна? Она слишком долго отвечает — мне нужно вернуть телефон маме. Поэтому я провожу какое-то время в своей комнате, крашу ногти. Давно я этим не занималась — даже набор с собой в Блэквелл не брала. Я покрываю ногти светло-фиолетовым лаком. С блёстками. И сначала останавливаюсь, увидев эти блёстки, потому что это совсем не моё. Помню, в 13 лет я думала, что это как-то слишком модно… кажется, подходяще для моего возраста. Но когда я смотрю на это, мне нравится. Теперь все мои ногти с таким лаком, и это выглядит просто потрясающе. А если нет, то… по крайней мере, это модный штрих. Мама входит позже, протягивает мне телефон и сообщает, что Кристен на связи. Я беру трубку. — Привет, Кристен, — говорю я. — Привет, Макс, — её голос звучит отрывисто — словно она на улице, и дует ветер. — Что случилось? — Я хотела с кем-нибудь поговорить. У тебя есть минутка? Похоже, ты чем-то занята. — О. Да, я работаю над проектом вместе с ещё несколькими… это отнимает много времени, но я… Стук в дверь прерывает мой разговор. Оказывается, мама никуда не уходила. — Так чего же хочет Кристен? — спрашивает она ласково, хотя её взгляд прикован к телефону. Отлично… Я никогда не умела вести два разговора одновременно. — Подожди секунду, — говорю я в трубку, затем прикрываю её рукой. — Я просто хотела поговорить, — говорю я. Мама внимательно смотрит на меня. — О чём? — Просто… о чём-то? Как с Кейт. Судя по её движению бровей, она, как юрист, взвешивает варианты. Наконец, она кивает. — Хорошо. Кстати, ужин через тридцать минут. С этими словами она закрывает дверь — или почти закрывает. По какой-то причине она оставляет её слегка приоткрытой. Я жду несколько секунд после её ухода, а затем закрываю её до конца, снова поднимая телефон. — Извини, — говорю я. — Твоя мама, кажется, немного любопытна, — говорит Кристен. Я фыркаю. — Ты и понятия не имеешь. — Ты говоришь так, будто что-то задумала, — говорит она, а за её спиной шуршит ветер. Кто-то кричит ей, и она отвечает несколькими короткими фразами. — Извини, но сейчас не время для долгих разговоров, — объясняет она мне. — Может, как-нибудь встретимся? Поговорим лично? — Хотелось бы, — говорю я. Давно её не видела. — Когда? — Мне нужно будет узнать, когда я смогу освободиться, но в течение следующих пары дней. Я напишу тебе подробности, как только узнаю больше, ты не против? — Конечно. Может, встретимся у «Тролля» во Фримонте? Как в старые добрые времена. — Отлично. Да-да, я поняла! — кричит она. — Извини, мне нужно уделить внимание другому делу. Скоро увидимся, и постарайся не вешать нос.

***

Кристен не сразу дозвонилась до меня. К тому времени, как я добралась до следующего сеанса терапии, она так и не позвонила. Эта поездка теперь довольно неловкая. Мама переполнена энергией, словно тасманийский дьявол, и всё, что нужно сделать, чтобы её выпустить, — это мягко предложить коснуться руля в любой момент на дороге. Лучше пока оставить её в покое. Кратковременная передача дел между мамой и доктором Льюис тоже неловкая. Происходит это, мягко говоря, неохотно. Путешествие через дом к нашему обычному месту — словно свежий душ, смывающий всю эту колющую тревогу, до такой степени, что я тяжело вздыхаю, сажась в кресло. — Итак, Блэквелл снова открывается, — говорю я. Доктор Льюис даже не села и резко замерла на полпути, услышав мой комментарий. Но в конце концов она всё же опустилась в кресло и устроилась поудобнее. — Ну, что думаешь? — спрашивает она. — Я разочарована. — Почему? Я жестикулирую во все стороны. — Посмотрите на меня! У меня все эти проблемы с ПТСР, голова кружится каждый раз, когда я поворачиваю голову, я хожу к психотерапевту три раза в неделю, а моя мама… — я вздыхаю. — Она… чрезмерно опекает меня, не так ли? Доктор Льюис делает несколько заметок, а затем снова обращается ко мне. — И ты беспокоишься, что эти проблемы помешают тебе вернуться в Блэквелл? Я чуть не рассмеялась во весь голос. Мне удаётся сдержать смех, но скрыть его всё равно не получится. — А вы бы не беспокоились? — Это… будет непросто, конечно, — говорит она. — Но мы можем попробовать над этим поработать. Если это и сложно, то это всё равно что пытаться построить ядерный реактор из подручных материалов. Единственное, что удерживает меня от вздоха и закатывания глаз, — это то, что доктор Льюис не из тех, кто говорит просто так. Поэтому я просто пожимаю плечами, признавая поражение. — Не знаю как. Признание заставляет доктора Льюис кивнуть и задумчиво хмыкнуть. Она мгновение смотрит в сторону сада, рассеянно почесывая одну руку другой. — Давай посмотрим на это рационально, — говорит она, глядя на меня. — Твое головокружение — это физический симптом, который раздражает, но не мешает тебе вернуться. То же самое и с симптомами ПТСР, хотя они потребуют рекомендаций и мер предосторожности в повседневной жизни. Мы можем с ними разобраться, так что давай пока не будем их рассматривать. Однако терапия вызывает беспокойство. Тебе нужно будет сменить психотерапевта. Забудьте о подручных материалах — это слишком щедро. Ограничимся только туалетной бумагой, картоном и резинками. Это скорее так — потому что я даже не подумала, что мне нужно будет сменить психотерапевта! — Блять! Она улыбается. — Знаешь, кажется, я впервые слышу, как ты ругаешься. — Как я смогу найти психотерапевта в Аркадии-Бэй за такой короткий срок — восклицаю я. — Да ещё и на три дня в неделю? Это же не столица мира. — Я могу навести справки, — отвечает она. — Если ты позволишь. Мне нужно твоё согласие, чтобы поискать информацию, так как им нужно будет посмотреть твоё досье. Не гарантирую, что найду кого-нибудь, но я постараюсь. — Я… пожалуй. Да, пожалуйста. Это не повредит, правда? — Вот и хорошо, — она что-то записывает. — Я займусь этим сразу же, как только мы закончим сегодня — позвоню тебе, если кого-то найду. — Так что остаётся мама… — выдыхаю я. — Остаётся твоя мама. И, извини, я ничем не могу помочь, как бы мне ни хотелось. Тебе придётся самой преодолеть это препятствие. — У вас нет идей, как мне до неё достучаться? — Есть, — говорит она. — Это одновременно и хорошая идея, и совершенно бесполезная: тебе придётся с ней поговорить и дать ей отпор. Я ворчу: — Да, так я и думала. — Хотя, если ты совсем отчаялась, ты по закону взрослая, — она пристально смотрит на меня какое-то время. — Если ты готова справиться одна, это тоже вариант. Существуют программы помощи таким молодым людям, как ты, с проблемами в семье. Побег из дома? Это кажется немного… абсурдным. Я просто немного подавлена, меня же не душат. Я качаю головой. Пристальный взгляд снова превращается в обычную доктора Льюис. — Нет, вот и я так не думаю. Так что… поговори с большой злой мамой. Или, может быть, обойди её, поговори с отцом. Или с другом. Я думаю об этом по дороге обратно, преодолевая очередной шторм и ливень. У меня достаточно времени, чтобы обдумать свои мысли, потому что по дороге домой мама не произносит ни слова. Итак… мне придётся найти дорогу обратно в Блэквелл. И мне нужно поговорить с мамой. Легче сказать, чем сделать, но, по крайней мере, я рассматриваю какие-то варианты. Меня снова охватывает чувство нового начала, когда мы оставлем машину на подъездной дорожке, и я иду по холодному воздуху к входной двери дома. Головокружение немного притупляет это ощущение, но оно всё ещё остаётся. Надежда всё ещё есть — если доктор Льюис найдёт подходящую замену психотерапевту. Должен быть выход!