Nevertheless

Кристен отвозит меня домой, а я сижу рядом с ней и пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце. Я сделаю это — вернусь в Аркадию-Бэй! И это казалось таким очевидным решением, если посмотреть назад. Теперь единственная проблема — убедить родителей… Макс, путешествующая во времени, уже пытается уладить это противоречие в глубине моего сознания. Я погружена в свои мысли, но когда поднимаю голову, мы уже припаркованы в пригороде. Меня охватывает странное чувство тревоги, когда я смотрю на пустую улицу, на уличные фонари, отражающиеся в мокром асфальте. — Вот мы и приехали, — говорит Кристен, дергая ручной тормоз. — Хочешь, я пойду с тобой в дом? Выскажу им всё, что думаю. Эта мысль заставляет меня улыбнуться — я бы с удовольствием на это посмотрела, даже если не думаю, что это поможет. Теперь, оглядываясь назад, я не помню, чтобы мама когда-либо особенно любила Кристен в те редкие разы, когда она приходила ко мне в гости. Я качаю головой. — Спасибо, но… это битва, которую мне придётся пережить в одиночку. — Да, логично, — она смотрит на автомагнитолу. — Полагаю, на сегодня всё… и ещё 20 минут в запасе. Всё будет хорошо. — Если смогу вернуться по водосточной трубе, — говорю я с ухмылкой. Отстёгиваю ремень безопасности и быстро обнимаю её. — Большое спасибо, что выслушала все мои глупые проблемы. — В любое время, Макс. Надеюсь, твои родители смягчатся… в противном случае, я к твоим услугам, если тебе когда-нибудь понадобится надрать им задницы, — она внимательно смотрит на меня. — Пиши мне, когда вернёшься в Блэквелл, хорошо? Мне нужны отчёты о состоянии дел. Я киваю, протягивая руку к двери. Но тут я останавливаюсь. Меня терзает какое-то чувство, настойчиво лезущее откуда-то из глубины сознания. Чувство вины. — Вообще-то, Кристен… — Да? — Не могла бы ты… помочь мне с этим? — спрашиваю я, оглядываясь. — Поддерживать связь? Потому что у меня есть определённая склонность… э-э, избегать чего-то. Если бы ты могла подталкивать меня и иногда быть немного настойчивой… мне бы это очень понравилось. Я не хочу терять такую подругу. Признание неловко вырывается из моего рта, и в полумраке трудно разглядеть выражение её лица — пока её белые зубы не раскрываются в улыбке. — Конечно, Макс! — Она легонько толкает меня в плечо. — Я буду назойливой, надоедливой стервой. Не беспокойся об этом. И обязательно загляну в гости, чтобы узнать обо всех этих фотографах-гиках, которых ты затащила в постель. Я усмехаюсь. — Ага, конечно… кого ты обманываешь, я просто безмозглая дурочка без личной жизни. Мне за тобой никогда не угнаться. Она слегка наклоняет голову и улыбается. — Ты уверена, Макс? Потому что мне почему-то кажется, что ты нас всех удивишь… У меня нет времени обдумывать это загадочное заявление, потому что в этот момент она снова смотрит на магнитолу и внезапно выталкивает меня из машины. — Кыш! Ты опоздаешь! — Ладно… — бормочу я, выходя из машины. Наклоняюсь и машу ей рукой. — Увидимся позже, Кристен. — Позже, Макс. Удачи на войне, — и с этими словами она выезжает на дорогу и исчезает вдали. Теперь только я и темнота. В темноте возвращение в дом приобретает совершенно иной смысл. Меня можно было бы принять за грабителя, если бы кто-то увидел меня с улицы! К счастью, район тихий, и моё окно скрыто от большинства наблюдательных пунктов. Только у Арнольда, соседа, хороший обзор, но свет в его доме выключен. На мгновение успокоившись, я возвращаюсь к моменту своего первого акта бунта и смотрю вверх. На своё окно. Оно так далеко, но выбора нет. Я крепко хватаюсь за водосточную трубу и карабкаюсь, находя небольшие выступы и используя места крепления трубы к стене как опоры для ног. Руки к концу горят, но я наконец-то добираюсь до окна. И… Оно заперто. Окно заперто. Что ж… у меня проблемы. И не только из-за того, что придётся спускаться обратно — это задача вполне выполнимая, хотя руки уже болят, когда я снова оказываюсь на земле. Удар замерзшей кожей о что-то твёрдое — пожалуй, самое болезненное испытание, которое не приводит к крови и расчленёнке. Нет, у меня проблемы, потому что Макс, путешествующая во времени, расстроена, зная, что меня ждёт, когда я войду в эту дверь. Но даже зная исход, я не могу его избежать. Пришло время для этого конфликта.

***

Входная дверь не заперта. Это не делает ситуацию менее пугающей, но делает её менее неловкой: не нужно стоять на холоде и стучаться. Я открываю дверь, не скрываясь, потому что больше нет смысла прятаться. Если не ошибаюсь, мама решила, что я буду дома примерно в это время, чтобы успеть лечь спать до того, как она меня разбудит. Не знаю, как, чёрт возьми, они обнаружили, что меня нет… Думаю, теперь это неважно. Вешаю куртку на вешалку, снимаю обувь и иду в гостиную. Они оба сидят за столом, как я и предполагала. Это почти точная копия того дня, когда я призналась после сообщения Джойс… но атмосфера совершенно другая. Мама стиснула челюсти и молчит. Папа, как обычно, пассивно смотрит на моё приближение — тоже молчит. Я подхожу к столу. — Привет. Это простая, невнятная фраза, но что ещё сказать? Если они ждут, что я буду унижаться, значит, их ждёт нечто большее. — Ты хочешь нам что-то рассказать? — спрашивает папа, и голос его дрожит от страха и бесстрастности. — А смысл? — спрашиваю я, опираясь на подголовник одного из кресел. — Не то чтобы не было очевидно, что произошло. — Максин… — предупреждает мама. Вот оно — имя произнесено. — Я сбежала, — говорю я. — К подруге пошла. Ещё одна простая фраза, но я вижу, что их застаёт врасплох то, что я так легко это произнесла. Честно говоря, меня это тоже удивляет. Ощущая своё тело, я чувствую, что нервозность как будто рассеялась. Я просто устала. — Сядь, — почти шипит мама. — Сейчас же. Я вздыхаю, но делаю, как она мне велит, пусть даже с раздражением, словно пытаюсь их разозлить. Может, так оно и есть. И какая-то часть меня всё же задаётся вопросом, что на меня нашло. Но эта часть недостаточно громкая, чтобы изменить моё поведение. — Ты хоть представляешь, насколько опасным было то, что ты сделала? — спрашивает мама. Длинные тени на её лице придают ей почти демонический вид. — Мы понятия не имели, где ты и не пострадала ли ты. Мы ужасно переживали! Часть моего сердца сжимается от стыда, но, к сожалению для родителей, эта часть уже заглушается остальным. Я скрещиваю руки. — Что ж, — возражаю я. — Вы постоянно говорите мне, что я не должна о вас беспокоиться… — Максин! — произносит папа. — Простите, ладно? — восклицаю я. — Можно подумать, я заслужила какое-то пособие, ведь впервые сделала что-то подобное и всё такое. Мама вздыхает через нос, её глаза темнеют. — Если ты думаешь, что тебя не накажут в обозримом будущем, ты… Я прервал её угрозу насмешливым фырканьем. От этого её глаза только округляются, но мне всё равно. На самом деле, я даже смеюсь. — А какая разница? — спрашиваю я. — Я уже практически под домашним арестом! Это заявление сбивает маму с толку. Ненадолго, но достаточно, чтобы папа заполнил тишину. — С кем ты встречалась? — спрашивает он. — С Кристен, — говорю я. — Мне нужен был совет. — Почему ты просто не сказала мне? — спрашивает папа. — Я мог бы тебя туда отвезти. — Во что ещё она тебя втянула? — кипит мама. И это заставляет меня смеяться ещё сильнее. — Видишь, папа? Нет, ты не мог — она бы отказала. И какое у меня может быть уединение, если она постоянно вертится возле меня? Клянусь, вы как будто считаете меня маленьким ребёнком. Мгновение они оба смотрят на меня как-то странно. Затем мама вздыхает и бормочет: — Иногда считаю… Я задыхаюсь от шока… неужели она только что это сказала? Папа быстро наклоняется через стол. — Ты же не это имела в виду, — говорит он маме, а затем поворачивается ко мне. — Она не это имела в виду. Ого… неужели она так прямолинейна? Я подготовила целый ряд аргументов, но теперь не уверена, что смогу их высказать, потому что рыдание вот-вот вырвется из горла. — Прости, — говорит мама со вздохом. — Я не это имела в виду… забудь, что сказала. — Мы можем просто… немного успокоиться? — настаивает папа. — Мы не злимся на тебя, мы просто обеспокоены, — я знаю, что он говорит только за себя, потому что мама смотрит на него, словно её предали. — Ну а я злюсь, — говорю я. — И у меня много мыслей на уме, которыми мне нужно поделиться. — Что ж, тогда, — говорит мама, скрещивая руки на груди. — Давай, расскажи нам, почему рисковать сломать шею, чтобы улизнуть и поговорить с Кристен, было верхом гениальности. Расскажи, почему нам не стоит лишать тебя права посещать школу весь следующий год. Папа тяжело вздыхает, садясь обратно на стул, и лишь качает головой. Если он пытается быть посредником, то дела идут не очень хорошо. Я вынуждена позволить этому пассивно-агрессивному заявлению мамы охватить меня, потому что её адвокатские инстинкты дают о себе знать. Я не могу поддаться на эту наживку. Поэтому я делаю глубокий вдох и успокаиваю мысли. — Я хочу вернуться в Блэквелл, — говорю я. Мама снова вздыхает, качая головой. — Может быть, в конце концов мы сможем… — Нет, — перебиваю я. — Я вернусь, когда он откроется. — Это в этот четверг, дорогая, — добродушно говорит папа, хотя его голос всё ещё звучит ужасно покровительственно. — Как думаешь, это реально? — Пусть она выскажется, Райан, — говорит мама. — Она, очевидно, всё продумала, раз так уверенна в себе, — она холодно смотрит на меня. — Так что расскажи нам свой грандиозный план.

***

— Машина? Эти два слова вырываются из мамы с такой силой и насмешкой, что удивительно, как мне не приходится вытирать её слюни со своего лица. — Да, машина, — спокойно отвечаю я, несмотря на её недоверчивый взгляд. — Я куплю машину и буду сама ездить на сеансы терапии в Линкольн-Сити. Это всего в 45 минутах езды от Аркадии-Бэй. — На какие деньги? — спрашивает папа. — Не смей тратить все свои сбережения на такую ерунду… — начинает мама. — Фонд компенсации жертвам, — быстро отвечаю я. — По крайней мере, большую часть. Как вы и сказали, эти деньги мои, верно? Папа чешет бороду. — Возможно… Он, может быть, и согласен, но мама — нет. Она уже готовит свои аргументы для суда: пронумерованный список, по одному пункту за каждый из трёх поднятых пальцев. — У тебя диссоциативные эпизоды, — говорит она. — Ты страдаешь паническими атаками; жалуешься на тошноту и головокружение от лекарств. И ты хочешь ездить по 45 минут туда и обратно три раза в неделю по побережью, известному оползнями, одна, в старой развалюхе, которая может развалиться в любой момент? И всё это пытаться совмещать с учёбой? Я фыркаю. — Ну, если ты так говоришь… да. Да, я хочу. Она широко распахивает глаза, откидываясь на спинку стула и раздраженно взмахивая руками. — Это чушь! Этого не может быть. Это небезопасно. — Давай, Ванесса, — тихо говорит папа. — Выслушай её. Во второй раз в её взгляде читается предательство. — Прости? — говорит она ему. — Помнишь ту дорогу? Стоит ей увидеть сбитое животное, и у неё начинается приступ или паника… и вот она уже падает со скалы или врезается в встречный грузовик… Образ, который она рисует, не выходит у меня из головы. Ничего не поделаешь, у меня всегда было богатое воображение. И вид этого рваного мяса на дороге… кровь… У меня звенит в ушах, болит голова, я тщетно пытаюсь сосредоточиться. Я знаю, что проваливаюсь в очередной приступ, но это знание мне не помогает. Мама и папа спорят — их голоса трещат, как помехи, и я не могу разобрать слов… Я лезу в карман и нахожу антистрессовый мячик. Сжимаю его. Это не сильно помогает, но достаточно. Мне удаётся восстановить дыхание и размотать вату, обволакивающую голову, и наконец-то развеять чары настолько, что я стучу кулаками по столу. Родители замолкают и смотрят на меня с потрясёнными лицами. — Как… ты смеешь! — восклицаю я, тяжело дыша. — Говорить такое дерьмо… мне в лицо? Ты хоть представляешь, через что я прошла? Что я сейчас переживаю?! — Слёзы текут, горло сжимается, но я выдавливаю из себя последние слова со всей яростью, на которую только способна. — И ты хочешь… вернуть меня туда… в тот день? Ты… мне отвратительна… — Нет, дорогая, подожди! — восклицает мама сдавленным голосом. Слишком поздно. Я уже встала, бегу обратно к лестнице, в свою комнату, хлопаю дверью. Там я сползаю вниз и сажусь на пол, зарываясь руками в волосы. Мне следовало бы знать, что это не сработает. Она уже слишком далеко зашла. Я думала, доктор Льюис просто нелепо рассуждает о том, чтобы обратиться за помощью, чтобы справиться одной, но… это же просто безумие! Что вообще происходит? Я не знаю, готовят ли родители ужин. Мне всё равно. В животе урчит что-то невообразимое, но придётся довольствоваться тем бабл ти, что я пила раньше, потому что я туда не пойду. Я не могу сейчас с ними встретиться. Каким-то образом им удаётся не беспокоить меня. Я выключаю свет, забираюсь в кровать и плачу в подушку. Скорее от разочарования, чем от чего-либо ещё. К этому добавляется странное чувство дежавю, словно реальность даёт мне отпор. Я… Я не помню тот конфликт… Я стукнула кулаками по столу, и они повернулись ко мне с шоком на лице. Так же, как и сейчас. Мне приходится постоянно напоминать себе, что на этот раз это был не эпизод, что я искренне отстаивала свою позицию, а не просто устраивала истерику. Около девяти вечера начинаются крики. И я, видимо, ошибалась насчёт папы, потому что у него действительно громкий голос. Он может сбить глиняную посуду на пол и заставить кошек с визгом разбежаться. Мама ему не уступает. Я могу догадаться о сути их спора: папа отстаивает мою позицию, а мама упрямится. Я не могу разобрать, что они говорят, — или, может быть, могу, но просто не хочу. Очередное дежавю. Я знала, что будет трудно, но никогда за миллион лет я не ожидала, что всё так взорвётся. А потом возвращается чувство вины, и это так несправедливо, потому что… Я знаю, что права, но всё равно чувствую это. Что, если… что, если я разрушу их? Что, если я только что разрушила нашу маленькую семью? Со всеми этими мыслями неудивительно, что я не могу заснуть. И всё же, главный виновник — голод. В час ночи мне приходится признать поражение и спуститься на кухню. Я могу сделать себе сэндвич или что-нибудь в этом роде. Когда у меня были ночные вылазки в World of Warcraft, кухня тоже подвергалась набегам. Раньше это было таким табу, но… как и все правила, достаточно несколько раз их нарушить, чтобы они полностью исчезли. Холодильник почти пуст, но мне удаётся сделать сэндвич с арахисовым маслом и сыром. Я кладу его на тарелку и иду нести обратно наверх, как вдруг замечаю что-то в гостиной. На диване какая-то фигура, и когда холодильник закрывается и свет от него не слепит меня, я могу разглядеть, что это мама. Она лежит под одеялом. Внизу. Здесь. И пока я смотрю… может быть, это тени играют со мной злую шутку, но я могу поклясться, что она смотрит на меня. И я оглядываюсь назад, стоя со своим сэндвичем. Она молчит, и я молчу. Потом проходит мгновение, я поворачиваюсь и иду обратно в свою комнату. В любом случае, сказать больше нечего.