Nevertheless

Хлоя

Выйти из комы — это то ещё мозгоёбство. Иногда я ловлю себя на мысли о великане или о водопаде, и мне не терпится узнать, что это нахуй. Здесь нет ни великанов, ни водопадов, только скучающие медсёстры, выполняющие свою рутинную работу по уходу за мной. Часто здесь бывает и мама. Хотя бы Дэвида я не видела — и слава богу, блять. Мне не особо интересно, что он там думает по поводу стрельбы. «Это тебе за то, что сбегаешь по ночам, напиваешься и ловишь кайф, вместо того, чтобы готовиться к экзаменам или искать работу», — сказал бы он. И на это я бы ответила… ну, что-нибудь справедливое. Но, с другой стороны, пусть катится нахуй. А ещё Макс приходит меня навестить. Она такая же, какой я её помню, от этого почти больно. Но теперь супер-заряженная версия. В детстве я могла практически тащить её за хвост, говорить, куда идти, и она послушно следовала за мной с любопытством в глазах. Она всегда считала, что у меня самые хитроумные планы, хотя я понятия не имела, какого хуя делаю. Но это было, когда мы были совсем маленькими. С возрастом она наконец-то обрела некую остроту, установила со мной нормальный контакт. Иначе было бы скучно. И где, чёрт возьми, эта острота сейчас? Она сказала, что будет неловко, и это, блин, правда. Не всё зависит от неё — моё грёбаное дыхание постоянно вырывается из меня. Каждый день мне удаётся выиграть несколько лишних минут, чтобы я могла поговорить, прежде чем рухну обратно и меня затянет сон. Но этого мало. Если бы я могла просто взять инициативу в свои руки, позволить ей немного побыть одной… может быть, она вернула бы себе эту остроту. Мне нужно выбраться из этого блядского места. — Ещё немного, дорогая, — говорит мне одна медсестра, когда я озвучиваю эту просьбу. Ей приходится переворачивать меня, чтобы сменить постельное бельё, и после этого она опорожняет все трубки с телесными отходами, которые из меня вытекают. Пребывание в больнице — это просто отвратительно, и баловать себя — не в моём вкусе. Теперь мне разрешено сидеть ровнее. Удивительно, как всё меняется, когда я поднимаюсь на несколько дюймов выше… Я действительно начинаю чувствовать себя человеком, а не лабораторным образцом. Совсем скоро мне разрешат ходить… как только мои ноги смогут меня нести. Раньше я думала, что не в форме, но по сравнению с тем, какая я сейчас, я была практически спортсменкой. Я и не знала, что можно делать упражнения в постели… ну, кроме очевидного, которым мне вряд ли когда-нибудь доведётся насладиться. Но нет, упражнения в постели, похоже, существуют, и они заставляют меня делать всякую всячину. Сгибаю колени, двигаю бёдрами, сжимаю кулаки, поднимаю руки — даже напрягаю мышцы пресса, главное — быть осторожной. Нетрудно быть осторожной, когда больно, словно в тебя снова стреляют, как бы ты ни пыталась. Первые несколько дней я была настолько слаба, что не могла пошевелить конечностями самостоятельно, поэтому за меня это пришлось делать физиотерапевту. Больше никогда не ебаться — просто смотреть, как мои алебастровые, накаченные конечности висят в воздухе, словно им место в старом, дряхлом склепе… осознание этого чуть не свело меня с ума. Поэтому каждое мгновение бодрствования я сгибаю колени, двигаю бёдрами и всё такое, потому что я не проведу здесь ни одной, блять, секунды дольше, чем нужно. Но я могу делать лишь ограниченное количество вещей, а пока приходится слушать Макс, полностью и без границ рассказывающую мне о повседневной жизни. Мне нравятся её визиты, особенно когда я могу бодрствовать больше нескольких минут, но… она явно избегает некоторых тем. Даже когда я пытаюсь направить тему разговора, она быстро возвращает всё на круги своя. Она всегда была такой умной — в детстве у неё была какая-то очаровательная наивность, но мне никогда не удавалось обмануть её ни риторикой, ни логикой. Единственное, что работало против неё — это её наивность. И с каждым днём у меня появлялось чувство: она чего-то мне не говорит. Она слишком умна, чтобы признаться в этом случайно, а я слишком тяжело дышу, чтобы выдавить из себя что-то, но это так. Из-за этого наши разговоры становятся раздражающими и немного скучными. Это несправедливо по отношению к девушке, которая спасла мне жизнь, но это правда. Мне нравится её компания по-другому — иногда я не обращаю внимания на слова, просто смотрю на неё и замечаю мелкие детали: новую стрижку, внезапные странные модные решения, такие как розовая сумка-мессенджер. А ещё бывают моменты, когда я не сплю, и её нет рядом. Именно тогда я больше всего наслаждаюсь её обществом. Я просто лежу и представляю, как мы, выбравшись из этой дыры, скользим по заливу Аркадии. Может, Рейчел присоединится к нам, и какой это будет день! Только мы втроём сеем хаос. Вернее, мы с Рейчел сеем, а Макс — наша моральная поддержка. Кто-то должен задокументировать эту бойню. Но она будет рядом, и это будет потрясающе, я уверена. Потому что в нас должно быть что-то большее, чем эта безвкусица. Чем больше часов я бодрствую, тем больше занимаюсь спортом, но тело устаёт раньше разума. Поэтому у меня чаще бывают моменты ясности, и это приводит к мечтам. Не только о Макс, но и обо всём, возвращаясь по дороге, по которой я шла. От выстрела обратно к Нейтану, подсыпавшему мне наркотик, к встрече с ним в баре — всё дальше, к расклейке плакатов с Рейчел, к ссоре с её родителями за то, что они недостаточно постарались её найти, к собственным поискам в барах и других жутких местах, к размышлениям о том, куда она делась, к сговору с ней, чтобы сбежать. На этом дорога, к сожалению, обрывается. Как бы я ни старалась, дальше дело не идёт. Я часами анализирую эту дорогу, гадая, где я ошиблась — что мне нужно было делать? Вот тогда я закрываю глаза, и звёзды кружатся вокруг меня в темноте. В такие моменты мои глаза мокрые от слёз, прежде чем я погружаюсь в сон. Потому что внутри меня разрастается огромное чудовище, и имя ему — страх. Визиты Макс не могут его усмирить, скорее, делают его ещё страшнее. И мама начала подражать Макс, избегая чего-то. Чем чаще я просыпаюсь, тем больше это замечаю. Меня это просто бесит! Остаётся надеяться, что это моё воображение разыгралось. Мне действительно стоит сосредоточиться на упражнениях, а не погружаться в мрачные мысли. Медсёстрам всё равно. А мне как раз это и нужно. Одна из них стоит у моей кровати, когда я просыпаюсь однажды утром, и собирается сменить мне постельное бельё. — Как ты себя сегодня чувствуешь? — спрашивает она. — Чувствую себя так, будто меня подстрелили, и я месяц провела в коме, — отвечаю я. Она лишь закатывает глаза, потому что, уверена, я уже говорила ей это раньше. Пора перевернуть меня на другой бок, чтобы сменить простыни и опорожнить трубки. В самоуничижетельном юморе есть некое удовлетворение. Но вскоре в палату входит мама с сильными эмоциями в глазах, и страх грозит поглотить меня целиком. Его больше нельзя сдерживать, потому что в этом взгляде есть что-то знакомое. Что-то ужасное. Она подходит ко мне, садится у кровати и хватает меня за руку, пока я застываю от страха. — Мне нужно сказать тебе кое-что очень печальное, — говорит она, растягивая последний момент, прежде чем разбить мне душу. — Это касается Рэйчел.