Nevertheless

25 декабря

Хлоя

Рождество наконец-то наступило — я выписываюсь из этой ёбаной больницы! Ладно, всего на несколько часов, но, учитывая, что я просидела в этих стенах последние 79 дней, просто обнулить счётчик — уже победа. Мне давно перестали колоть морфин, хотя иногда, просыпаясь сонной и испытывая такую ​​боль, я ловлю себя на том, что всё равно тянусь к кнопке. Постепенно становится лучше, но, блять… получать уколы — это просто отстой. Мне всё ещё дают обезболивающие, но теперь они перешли на пероральные. Медсёстры, похоже, не ценят мои шутки… поэтому я научилась просто вздыхать и терпеть. А когда я потом говорю это медсестрам, они даже не улыбаются. Суровая публика. Обезболивающие — не единственные таблетки, которые мне дают; Противовоспалительные, антибиотики, кроверазжижающие… я-то думала, что чем ближе к дате выписки, тем меньше лекарств мне будут впихивать. Но дело в том, что они отказываются от внутривенных вливаний. Смешанные ощущения — без шуток — потому что глотать все эти таблетки ужасно неприятно. Но, с другой стороны, вытащить катетер из запястья — такое облегчение. Я почти не замечала его, разве что был зуд, но… это всё ещё инородное тело внутри меня! Боже, сколько всего в больнице — повод для непристойных шуток. Было около 10 утра, когда пришла мама, толкая инвалидную коляску. Вот и побег нахуй! — Слава богу… вытащи отсюда мою искалеченную задницу, — говорю я. — И тебе доброго утра, дорогая, — саркастически говорит мама, поворачивая коляску. — И счастливого Рождества. — Да, с Рождеством, мам, — я смотрю на чудовище на колёсах, в котором мне предстоит сидеть. Знаю, это не навсегда, но блин… никогда не представляла себя в таком положении. Никогда не представляла, что буду срать в утку, пока кто-то её держит, но, наверное, так устроена жизнь. Но Хлоя Прайс наконец-то может сама ходить на горшок! Ура, я заново осваиваю жизненный навык, которым овладела в три года. Им даже пришлось делать это поэтапно, и я несколько раз садилась на этот странный горшок рядом с кроватью. Но ничто не сравнится с тем, как я впервые смогла дойти до туалета и закрыть за собой дверь. Такое сладкое уединение… Ради этого я могу терпеть медсестёр, которые приходят помочь мне одеться. Впервые с тех пор, как попала в это чистилище, я сняла больничную рубашку. Бляха, как же здорово снова надеть нормальную одежду, пусть даже это всего лишь пижамные штаны и свободная футболка. Нужно быть осторожнее с телом после операции, да и капельница тоже неудобная. Когда я смотрюсь в зеркало, это не выглядит как панк-рокерский наряд. Моя синяя краска тоже видала лучшие времена. По крайней мере, татуировки у меня не отнимут. И вот мы уходим. Мама спускает меня на лифте, и вскоре мы выходим на улицу. Воздух такой пиздецки свежий и сладкий... никогда не думала, что что-то может не пахнуть антисептиком. Мне даже плевать, что я дрожу. Я наслаждаюсь этим моментом, молча оглядываясь по сторонам и радуясь тому, что я всё ещё здесь. На какое-то время это немного меньше похоже на проклятие. Но меня быстро тянет назад, потому что напоминания повсюду. Прямо впереди, прямо напротив парковки, видна вывеска с рекламой жилого комплекса «Прескотт». Хотела бы я никогда больше не видеть это слово. Больница предоставила специально оборудованный для инвалидных колясок фургон. Любопытство берёт верх, когда мама помогает мне сесть внутрь. — Есть новости по делу? — спрашиваю я. — Пока нет, — отвечает она, наклоняясь, чтобы закрепить кресло. — Ванесса велела мне просто сидеть сложа руки — скорее всего, дело закончится сделкой о признании вины. — То есть… суда не будет? — спрашиваю я. — В таком случае, нет, не будет. Я обдумываю эту новость, пытаясь насладиться пейзажем, проплывающим по дороге домой. Я думала, что смена обстановки меня взволнует… но смотреть в окна фургона не очень-то вдохновляюще. А сделка о признании вины? Честно говоря, я не знаю, как к этому относиться. Нейтан легко отделался бы, но после того, что он сделал с Рэйчел… я до сих пор не могу это осознать. Иногда мне просто хочется послать это нахуй и постараться забыть о его существовании. Иногда мне хочется сбежать из больницы, просто чтобы выследить его, схватить за горло и сжимать до тех пор, пока его лицо не посинеет, а глаза не вылезут из орбит. Если он просто в меня выстрелил, то так тому и быть. Но Рэйчел? Нет, этого… этого я никогда не прощу. Но судебное разбирательство было бы проблематично. Особенно, если Макс придётся присутствовать. Тащить её через всё это? После всего? Чтобы избежать этого, я могу пойти на сделку о признании вины, даже если мне от этого хочется кричать. Вскоре мы припарковались на подъездной дорожке. Мама помогла мне выбраться, и я просто… дома. Как странно. На траве тают несколько кучек снега — свидетельство зимы, которую я ещё не пережила. В прошлый раз, когда я была здесь, было достаточно тепло, чтобы носить лёгкую куртку. Я пропустила целый сезон. Мы добираемся до входной двери, и тут меня охватывает непреодолимое желание, щекочущие ноги. Ходьба — ещё один навык, который мне пришлось осваивать заново, но на это ушло больше времени, чем на то, чтобы самостоятельно ходить в туалет. И всё же я хочу сама зайти домой, а не въехать на колёсах. — Мам, не могла бы ты принести мне костыли? — спрашиваю я. — Ты уверена, дорогая? — спрашивает мама. — Я могу занести их в дом. — Уверена… я хочу это сделать, — бросаю на неё самый умоляющий взгляд — сама я из кресла не встану. — Пожалуйста? Она хмурится, но кивает. — Только не перенапрягись, — она возвращается к фургону, берёт костыли и приобнимает меня за талию. — Раз, два, три! Хлоя Прайс умеет стоять на двух ногах. И на костылях. И вставать с помощью мамы. Но стоять вертикально — это так здорово. — Открой дверь… ладно? — шепчу я. Она открывает мне дверь, и вот оно. Ах, как же приятно вернуться. Узкий коридор, обшарпанная кухня. Гостиная с видом на задний двор. Бывали дни, когда я думала, что больше никогда не увижу этого места. Я успеваю секунды три поразмыслить над этим, прежде чем из-за угла кухни выглядывают усики, скептически глядя на меня. — Я немного… три месяца отсутствовала, — ворчу я. — Но я вернулась, чтобы отомстить! Дэвид переглядывается с мамой, но ему нечего мне возразить. Должно быть, тяжеловато ругать бедную девушку, в которую стреляли, правда? Я прохожу в гостиную, где вижу ещё двоих, сидящих за столом. Дэвид-старший — вылитый сын, только раздутый примерно в полтора раза. С седеющими волосами и лысеющей головой. Я слегка ухмыляюсь, представляя, что ждёт Дэвида. А его мать, Ленора, существо куда более хрупкое. Она, вообще-то, в инвалидной коляске, потому что у неё рассеянный склероз. Она кажется приятной, хотя рукопожатие у неё очень слабое, и говорит она очень тихо. Я подхожу к ним двоим. — Что случилось? — хриплю я. — Ладно, думаю, тебе пора вернуться в кресло, — говорит мама позади меня, катя эту тюрьму на колёсах. — Фу, ладно, — выдавливаю я из себя. Меня быстро усаживают обратно, костыли ставят к стене. Тем временем Дэвид-старший встаёт. — Рад видеть тебя снова в деле, спортсменка, — говорит он, крепко пожимая мне руку. — Мы с Ленорой молились за тебя. Ленора оборачивается и добродушно смотрит на меня. — Я так рада, что с тобой всё хорошо. — Спасибо, — просто говорю я. Потому что у меня нет на это едкого ответа. Иногда мне хочется, чтобы родители Дэвида не были такими милыми — так мне сложнее его ненавидеть. Но я вернулась сюда не для того, чтобы снова начать с ним вражду, так что надеюсь, у него хватит смелости зарыть топор войны хотя бы на несколько часов. — Не терпится поесть рождественской еды? — игриво спрашивает Дэвид-старший. — Должно быть, устала от больничной еды, да? — Она всё ещё на диете, — вмешивается мама, кладя руку мне на плечо. — Но я позаботилась о том, чтобы ты смогла попробовать немного, — тихо говорит она мне. — Звучит заманчиво, мам, — отвечаю я ей и киваю старику. — Но да, больничная еда просто ужасна. Мама решила приготовить нам рождественский ужин в полдень, просто чтобы я смогла поучаствовать. Это трогательно, но и немного раздражает, учитывая, что я вижу перед собой такое изобилие еды, но вынуждена сдерживаться. Я всё ещё не могу нормально есть: мне приходится быть осторожнее, чтобы не переесть, то есть останавливаться, даже близко не насытившись; мне нельзя ничего слишком жирного или богатого белком; нельзя сырые овощи или фрукты, или что-то с избытком клетчатки. В итоге передо мной небольшая порция грудки индейки без кожи, немного картофельного пюре и подливка, которую мама специально разбавила, чтобы она соответствовала моим диетическим правилам. Это лучше, чем больничная еда, но всё равно довольно тоскливо по сравнению со всем остальным. По крайней мере, мне позволяют вдыхать ароматы другой еды. Дэвид, по большей части, ведёт себя дружелюбно. Он делает неуместное предложение использовать «свободное время» для подготовки к GED, за что получает хмурый взгляд. Но в остальном ужин в полдень проходит без сучка и задоринки. Может, немного скучновато, но лучше, чем в больнице. По крайней мере, они ничего не говорят, когда я достаю телефон и начинаю просматривать соцсети. Макс прислала мне «Счастливого Рождества», что, по крайней мере, больше, чем за последние пять лет, — тем не менее, заставить её отправлять мне сообщения пока не получается. Когда ужин закончен, и разговоры утихают, меня ведут к дивану, и мы переходим к подаркам. Они свалены передо мной в кучу, отчего мне становится очень неловко. — Я бы вам что-нибудь купила, – говорю я. — Но… ну, знаете, застряла на больничной койке. Сомневаюсь, что вам бы захотелось что-то из тамошнего сувенирного магазина. — Не стоит извиняться, дорогая, — просто говорит мама, садясь рядом со мной. Она ухмыляется, протягивая мне подарок. — Ну же, давай! Открывай эти чёртовы штуки. Я получаю несколько футболок с обложками блэк-металлических групп — не совсем в моём стиле, но вполне сойдет — и упаковку дезодоранта от мамы. — Пытаешься мне на что-то намекнуть? — спрашиваю я её. — Ты вечно жалуешься на больничный запах, — просто говорит она. — Теперь сможешь его заглушить. Допустим. Что касается родителей Дэвида, они дарят мне подарочный сертификат в разные местные магазины. Да ещё и на 200 долларов! — Вау, это очень щедро, — говорю я. — Спасибо. — Не стоит, — говорит Дэвид-старший. — Мы думали, тебе нужно наверстать много покупок. Сертификат действует три года, так что будет время его потратить, когда поправишься. Очень надеюсь! Три таких года — это просто пытка! Я уже собираюсь обойти всех и поблагодарить за подарки, как мама достаёт ещё один. — Чуть не забыла, — говорит она. — Макс передала это тебе. — Правда? — спрашиваю я. Не знаю почему, но это меня удивляет. Не думала, что Макс подарит мне что-нибудь. Мама протягивает мне подарок — он маленький, но дорогой на вид. Просто что-то в замысловатом дизайне упаковки и толстой бархатной бечёвке. — Что это? — Не знаю, — говорит мама с довольным хмыканьем. — Открой и узнаешь! — О. Э-э, ладно… — я с опаской разворачиваю подарок, пока мама и остальные смотрят. Внутри лежит шкатулка для драгоценностей, а когда я её открываю, то обнаруживаю красивый браслет с заклёпками в фетровой оправе. Что за хуйня, Макс? Это уже слишком! Я достаю его, разглядывая на свету. — Эй, тут надпись, — говорит мама. — А? — я смотрю внимательнее и замечаю, что внутри курсивом выведено:

«Моей подруге-пиратке».

Бляха, я не была к этому готова. Макс такая сентиментальная — вот так наша общая история обрушивается на меня с непреодолимой силой, задавливая, как товарный поезд. Эта милая дурочка… слёзы наворачиваются прежде, чем я успеваю что-либо сделать, и я шмыгаю носом. Мама гладит меня по спине. — Ты в порядке, милая? — Да, всё хорошо, — бормочу я, смахивая слёзы. — А что, меня не может растрогать подарок? — я тут же надеваю браслет на запястье — это не совсем в моём стиле, но… нет уж. Раньше это было не в моём стиле, но теперь точно в моём. Прошло несколько часов, и мне скоро нужно будет вернуться в больницу. Но перед этим я прошу маму проводить меня наверх, в мою комнату. Это непросто, но мы справляемся. Она убрала мою комнату с тех пор, как я была здесь в последний раз. Конечно, убрала, иначе она выглядела бы совершенно отвратительно. Но она проявила заботу и не слишком нарушала порядок… здесь всё ещё тот ​​типичный беспорядок, которым я так славлюсь. Она помогает мне лечь на кровать. — Не могла бы ты дать мне пару минут? — спрашиваю я. — Я хочу немного побыть одна. — Конечно, милая, — она наклоняется и щиплет меня за щёку. — Может, это только пока, но я рада, что ты вернулась, — тихо говорит она. Я киваю, напрягаясь, чтобы слёзы не потекли снова. — Да, я тоже. Она только-только закрыла дверь, когда я полезла под кровать. Или попыталась — это довольно сложно с ещё заживающей огнестрельной раной. Мне нужен металлический ящик. Мне удаётся вытолкнуть его из-под кровати одним из костылей, и, опираясь на него и на край ботинка, я наклоняю его ровно настолько, чтобы схватить. Я кладу ящик себе на колени, открываю его и разглядываю содержимое. Внутри её фотография. Рэйчел. За всё время пребывания в больнице у меня был доступ к ней только через несколько маленьких фотографий из новостных статей, которые я просматривала на телефоне. Видеть её настоящее изображение сейчас — очень странно. Хотелось бы… чтобы она могла быть хоть немного подвижной. Всё больше и больше мне кажется, что я теряю с ней связь навсегда. Но сейчас не время об этом думать. Я кладу фотографию обратно в коробку и заталкиваю её под кровать. Достаю телефон и пишу сообщение кое-кому в Сиэтле: Хлоя: Только что получила твой подарок. Он потрясный, но слишком дорогой. Тебе правда не стоило этого делать. Судя по её прошлому поведению, мне нужно ждать ответа как минимум неделю, но, к моему удивлению, он приходит довольно быстро: Макс: Конечно, стоило. Макс: Я люблю тебя. Боже... что? Кажется, кто-то заменил моё сердце электродрелью, потому что оно вдруг захотело вырваться из груди. Она правда это написала? Затем она отправляет ещё одно сообщение: Макс: Тупица. Я вздыхаю... не знаю, из-за чего именно. Облегчения? Разочарования? По крайней мере, это позволяет мне успокоиться настолько, чтобы отправить ей что-нибудь в ответ: Хлоя: Да-да, я тоже тебя люблю, хипстер. Хлоя: Тебе повезло, что я на обезболивающих, иначе эта сентиментальная хрень была бы под запретом. Мы ещё немного переписываемся, но вскоре всё стихает. Макс добилась больших успехов в борьбе со своей неприязнью к социальным контактам, но ей ещё есть куда стремиться. Это нормально, потому что мне нужно время подумать. Вскоре за мной заходит мама, потому что пора уходить, и я не могу больше здесь оставаться, вдруг у меня не хватит сил спуститься по лестнице. Я прощаюсь с Дэвидом и его родителями и возвращаюсь в больницу. И вот так я снова там, где начала. Счётчик обнулён. Но есть одно важное отличие. Я поднимаю запястье, лениво поворачивая браслет. Есть ли… шанс? Всего три месяца назад я и не надеялась снова увидеть Макс. Теперь она почти постоянно присутствует в моей жизни. И это одновременно волнующе и немного пугающе. Это «тупица», возможно, и принесло облегчение, но предшествовавшее ему сообщение всё изменило. Не могу отрицать, как много я тогда чувствовала. Не то чтобы это чувство меня удивило, оно у меня всегда было, но эти слова сделали его слишком сильным, чтобы его игнорировать. Я ворчу про себя. Боже, посмотрите на меня, всё ещё тоскую по той детской влюбленности. Тогда я убедила себя, что из этого ничего не получится, что она слишком невинна, что она не смотрела на меня так. И, возможно, я была права. Теперь у меня те же подозрения, и вдобавок ко всему я боюсь её спугнуть. Некрасиво это говорить, но в каком-то смысле она более хрупкая, чем Ленора. В умственном и эмоциональном плане. Может быть, мои подозрения всё ещё верны, но, блин… есть только один способ выяснить, не так ли? Думаю, я приложу усилия. Придётся действовать скрытно и медленно, но в какой-то момент мне нужно будет вытянуть из неё правду. Никаких «я тебе нравлюсь?» Варианты: «да/нет», никаких признаний в любви… Придётся использовать своё обаяние из тени, выискивая подсказки в случайных прикосновениях и понимающих взглядах. Но, если повезёт, я ещё поймаю Макс Колфилд.