Новый самурай

— Ты мне понравился...       Прохладное дерево сложенного веера скользит по ключицам, опускаясь ниже, а затем возвращается и слегка поддевает подбородок, вынуждая взглянуть на него. В комнате пахнет благовониями, и от совсем недавно догоревшей свечи с мерно стекающим по ней воском исходит слабый дымок. Тома вдыхает аромат сандалового дерева, от сладости которого невольно кружится голова, и поднимает глаза на молодого мужчину, стоящего перед ним.       Ещё днём торговец доставил его в дом, распрощавшись со своим товаром за увесистый мешок золотых. Да, этот «господин Камисато», как юноша успел услышать, заплатил за него неплохую сумму — уж точно выше той, которую выставил мерзкий торговец, причмокивающий почти полностью беззубой челюстью каждый раз, когда с ним пытались торговаться. В этот раз он выглядел таким счастливым, что невольно расцеловал руку господина.       Теперь, привыкая к полумраку, Тома молча сидел на полу, чувствуя, как циновка впивается в колени даже сквозь тонкую ткань тех жалких одежд, что оставил торговец, ведь даже простенький дзабутон ему не предложили. Смотря лишь в одну точку, юноша разглядывал сухие ветки икебаны, пытаясь определить что за цветы украшали дом.       Раздвижная дверь из тонкой бумаги отъехала в сторону и в комнату вошёл сын выкупившего его господина. Взглянув исподлобья, Тома постарался разглядеть того. У него изящные черты лица, а бледная кожа обнажённых плеч, с которых спущены ткани его кимоно, прекрасно видна даже в полумраке. Как непристойно. Если бы кто-то увидел его в подобном виде в городе, то будь он хоть с десяток раз неприкосновенен — как и все из их сословия — отец наверняка бы уже наказал его.       Но тот лишь улыбается. Тома замечает, как уголки губ молодого господина слабо подрагивают, когда он смотрит на него. — Моё имя — Камисато Аято. Мой отец выкупил тебя, чтобы ты служил мне. — его голос звучит сладко, словно он намеренно выдавливает его, надеясь казаться снисходительным и бескорыстным. — Как твоё имя? — Тома. — М-м, какое необычное имя. Как, впрочем, и ты сам.       Он смотрит не сверху вниз, вынуждая подчиняться, впиваясь ногтями в кожу головы и сжимая меж пальцев светлые волосы, натягивая их до боли, заставляя давиться собственной слюной, когда возможности захватить воздуха губами уже нет, а опускается на циновку рядом, заглядывая в глаза.       Деревянные спицы веера с натянутой меж ними бумагой глухо шелестят, позволяя пальцам скользнуть по щеке, смахивая выбившиеся пряди волос.       У него довольно тонкие запястья, но не похоже было, чтобы этот молодой господин не знал, как держать в руках меч. Конечно, он ведь был сыном даймё, служивших сёгуну не только своими знатными семьями, но и боевым мастерством... — У тебя очень красивые глаза, ты знаешь это? В Инадзуме таких не встретишь...       Хитро прищуриваясь, Аято позволяет своему большому пальцу любовно скользить по его щеке. «Словно оценивает купленный товар» — думает Тома. И он прав. Каким бы ни был сын господина Камисато, он видит в юноше лишь заморский товар, удачно приобретённый отцом, чтобы потешить его.       Тёмные глаза Аято изучают Тому, мягко накручивая на бледные пальцы пряди волос. Кончик веера слегка опускает ткань, обнажая тело, и молодой господин шире улыбается, не встречая сопротивления. — Тебя там били?       Он проводит кончиками пальцев вдоль бледных шрамов на спине, оставшихся от ударов бамбуковыми палками, которые юноша получал пока был у торговца. Аято склоняет набок голову, слегка подаваясь вперёд, чтобы лучше разглядеть следы на коже. — Отец говорит, что бить слуг — нормально. Но я делаю это крайне редко. Только в случае непослушания.       Его голос опускается до вкрадчивого шёпота, а дыхание обжигает кожу. Тома вздрагивает, когда с губ молодого господина слетает слабый смешок. — Хотя, позволь заметить, это чрезвычайно интересно смотреть, как они корчатся от боли, зная, что ничего не могут сделать.       Едва слышный вздох вырывается из горла юноши — невольный и сдавленный. Это, кажется, ещё больше веселит Аято. Кончик его носа касается шеи Томы, проводит по выступающему кадыку, который слабо подрагивает, сглатывая в лёгком напряжении, а молодой господин лишь вдыхает запах его тела, смешивающийся с ароматом сандалового дерева, по-прежнему витающий в комнате. — Мой отец хочет сделать из тебя самурая, чтобы ты служил мне и семье Камисато. Ты ведь знаешь, кто такие самураи?       Тома лишь слабо кивает, не в силах отстраниться от его прикосновений. — Тогда ты будешь полностью моим. Самураи обязаны служить своему господину и исполнять любые приказы без возражений.       Юноша не видит его лица, но чувствует, что на губах Аято играет хитрая улыбка. Когда те оставляют на шее лёгкий, едва ощутимый поцелуй, у Томы кончается воздух. Его горло словно сжимают, не давая вдохнуть.       Молодому господину это нравится. Он наслаждается тем, что выкупленный слуга не может возразить ему, однако сам не торопиться воспользоваться этим. Уже через секунду Аято отстраняется, заглядывая в глаза юноши. — Сначала тебя обучат обращаться с копьём, а уже затем всему остальному, что должен знать самурай... — он произносит вновь нарочито сладко, растягивая слова. — Пока ты будешь продолжать мне нравиться, поверь, у тебя будет всё, что ты только пожелаешь...