La Nostra Famiglia

      Они ушли в ночь, не удостоив его даже мимолётным взглядом. Мукуро, каждый жест которого был пропитан изящной жестокостью, словно танцор смерти; и Хибари, чья молчаливая ярость напоминала выпущенного на свободу хищника, готового растерзать свою добычу. Дверь склада с глухим стуком захлопнулась за их спинами, оставив Тсуну в гнетущей, давящей тишине, которая казалась почти осязаемой. Эту тишину нарушало лишь едва слышное шуршание крыс, снующих в тёмных углах, да размеренный стук его собственного сердца, отзывающийся в ушах словно барабанная дробь.       Он неподвижно сидел на старом, покосившемся ящике, чувствуя себя совершенно опустошенным. Голова была сжата ладонями в тщетной попытке унять нарастающую боль и тревогу. Его первый, импульсивный порыв — броситься за ними, во что бы то ни стало остановить их, не дать совершить задуманное — быстро угас, как пламя свечи на ветру. Ему на смену пришло леденящее душу, парализующее осознание собственной беспомощности: он просто не сможет этого сделать. Физически, возможно, он и обладал достаточной силой, чтобы попытаться их остановить.       Но это неминуемо сломало бы что-то последнее, самое важное и хрупкое, что до сих пор связывало их вместе. Он не имел никакого морального права приказывать им, тем более рисковать их жизнями, поддаваясь своему эгоистичному страху и трусости. Но и оставаться здесь, безучастно наблюдать, как они стремительно несутся навстречу собственной неминуемой гибели, он тоже не мог себе позволить. Эта мысль обжигала его изнутри нестерпимой болью.       В его памяти отчетливо всплыло лицо G — холодное, словно лед, безжалостное, как взгляд хищника, и до крайности прагматичное. Каждая черта этого лица говорила о расчетливости и отсутствии колебаний.       В голове эхом отдавались его слова, сказанные когда-то с леденящим спокойствием:       Некоторые вещи проще отсечь, пока они не стали гангреной.       Эти слова были наполнены горькой правдой, но сейчас звучали как приговор. Он думал о Джотто, чья обостренная Интуиция, без всякого сомнения, уже нащупала зловещие нити, ведущие к ним. Он представлял, как Джотто чувствует приближающуюся опасность, подобно зверю, чующему западню. Они шли на задание, полные надежд и ожиданий, даже не подозревая, что, возможно, каждый их шаг приближает их прямиком в расставленные сети, умело сплетенные врагом. Невидимая угроза нависла над ними, готовая обрушиться в любой момент.       — Я — Босс Вонголы, — попытался он сказать себе, чтобы обрести уверенность, чтобы напомнить о своём долге и ответственности.       Но эти слова повисли в гнетущей пустоте, лишённые всякого смысла и никчёмные, как шёпот в бурю. Какое ему теперь дело до Вонголы, до этой огромной организации с её сложной иерархией и вечными интригами? Какое ему дело до титулов, до этих символов власти, которые в данный момент казались такими незначительными?       Всё, что сейчас имело значение, было за дверью этого проклятого склада, за пределами этого замкнутого пространства, где таилась неизвестность, и двигалось навстречу надвигающейся опасности, навстречу неизбежному столкновению. Его мысли были только о тех, кто сейчас находился в эпицентре этой бури.       И тогда, в самой глубине отчаяния, в тёмной бездне безысходности, словно луч света, родилось решение. Странное, безумное, на первый взгляд нелепое, но единственно возможное, способное изменить ход событий и спасти тех, кто ему дорог. Это решение было рискованным, но у него не оставалось выбора.       Он поднялся на ноги. Движения его были неторопливыми, каждое совершалось с осторожностью, но в них уже не ощущалось той прежней, изматывающей разбитости, что сковывала его ещё недавно. Он приблизился к своему скромному запасу вещей, тщательно перебирая их взглядом, и извлек оттуда единственный предмет, который не представлял собой никакой практической ценности в сложившейся ситуации — небольшой, потемневший от времени и небрежного обращения, когда-то подаренный Гокудерой, карманный нож. Этот предмет он бережно сунул в карман своих брюк. Затем, не останавливаясь ни на секунду, не позволяя себе усомниться в принятом решении, он решительно направился к двери, ведущей из его убежища.       Он не собирался плестись за ними следом, оставаясь в тени и наблюдая со стороны. Нет, он пошёл навстречу опасности, он пошёл прямо к ним, чтобы остановить то, что они задумали.

***

      Он обнаружил их на крыше давно заброшенной фабрики, возвышавшейся над городом. С этой точки открывался захватывающий вид на порт, а главное — на склад Каморры, который они так тщательно выбрали в качестве своей цели. Это было идеальное место для наблюдения и планирования дальнейших действий. Они были настолько поглощены подготовкой к предстоящей операции, что совершенно не заметили его приближения.       Хибари сосредоточенно проверял надёжность креплений на своих тонгфах, его взгляд был прикован к намеченной цели, расположенной далеко внизу. Мукуро, стоя у самого парапета, с явным наслаждением вдыхал прохладный, свежий воздух, словно предвкушая тот хаос и разрушения, которые им предстояло учинить.       — Остановитесь, — произнёс Тсуна тихим, но твёрдым голосом, внезапно выходя из тени, словно призрак, появившийся из ниоткуда.       Они резко обернулись, их лица отражали мгновенное удивление, которое почти сразу же сменилось отчетливым раздражением. Оба смотрели на появившегося человека с нескрываемым недовольством.       — Что, вернулся за дополнительной порцией своей драгоценной храбрости, Босс? — прозвучал язвительный голос Мукуро, полный насмешки и презрения. Он явно не был рад видеть Тсуну.       — Я уже говорил, и повторю ещё раз: мы не будем этого делать, — медленно и отчетливо произнёс Тсуна, стараясь сохранять спокойствие. В его ровном голосе, однако, ясно слышалась сталь, намекающая на решимость и твёрдость намерений.       — А мы пришли к другому решению, — жестко парировал Хибари, не отрывая своего пристального взгляда от намеченной цели. Его глаза горели азартом. — Не вмешивайся в процесс охоты. Не становись препятствием.       Тсуна сделал решительный шаг вперёд, занимая позицию между ними и опасным краем крыши. Он преградил им путь, не давая приблизиться к краю.       — Это никакая не охота. Это чистое самоубийство. И я не позволю вам совершить этот безумный поступок, — твёрдо заявил Тсуна, его голос звучал непреклонно и безапелляционно. Он был готов стоять на своём до конца.       Мукуро издал смешок, полный превосходства и насмешки.       — И что же ты предпримешь? Неужели ты наивно полагаешь, что сможешь остановить нас своими нравоучениями? Ты думаешь, Каморра будет ждать, пока ты закончишь свою лекцию о морали, прежде чем обнаружить и уничтожить наше тщательно скрытое логово? Или ты полагаешь, что Вонгола, известная своей беспощадностью и стремлением к контролю, будет терпеливо наблюдать, пока мы действуем, и не решит, что пришло время для полной и окончательной зачистки этой территории от нашего присутствия?..       — НЕТ!       Этот крик, полный боли и отчаяния, вырвался не просто из его горла, а словно из самой глубины его истерзанной души. Это был не просто крик, это был душераздирающий рык агонии. Всё, что он так старательно и мучительно сдерживал на протяжении долгих недель — липкий страх, разъедающую боль, гнетущее чувство беспомощности перед лицом надвигающейся катастрофы — внезапно хлынуло наружу мощным и неконтролируемым водопадом отчаяния, смывая все барьеры и обнажая его сломленное сердце.       — Я НЕ ПОЗВОЛЮ ВАМ УМЕРЕТЬ! — другой крик вырвался из его груди, сорвавшись на полуслове, а голос дрожал отчаянием. Слёзы безудержным потоком текли по щекам, но он даже не пытался остановить их, не находил в себе сил смахнуть солёные капли. Он смотрел на них, вглядываясь в их лица, и в его мокрых, покрасневших глазах ещё теплился слабый огонёк, отблеск последней, отчаянной надежды, словно он молил о невозможном. — Неужели вы не понимаете, что происходит? Неужели не осознаёте, что я уже пережил это? Я уже похоронил всех, кого любил! Гокудеру! Ямамото! Ламбо! Даже Хром! ВСЕХ до единого! Они ушли... навсегда!       Он, дрожащей как осенний лист рукой, указал на них, на тех, кто ещё оставался рядом. Пальцы выдавали его внутреннее состояние, его страх и отчаяние.       — Теперь остались только вы! Только вы двое стоите передо мной! И если... если я потеряю и вас... если судьба отнимет и вас у меня... — его голос вдруг упал почти до шёпота, тихого и сломленного, полного неподдельного, животного ужаса. — ...тогда мне просто незачем будет жить дальше. Понимаете? Неужели это так сложно понять? Мне просто некуда будет идти. Я останусь совершенно один. В этом совершенно чужом, незнакомом мире, где я никому не нужен. Совсем... один.       Он стоял перед ними, беззащитный и совершенно сломленный, его тело непроизвольно сотрясалось от беззвучных рыданий, от переполнявшего его горя.       В этот момент перед ними был не Босс, не лидер, ведущий за собой, а просто человек, обычный человек, дошедший до самой крайней черты, за которой — лишь пустота.       — Я сейчас не приказываю вам, — прошептал он едва слышно, глядя в окаменевшее лицо Хибари, пытаясь достучаться до его сердца, — Я даже не пытаюсь хоть как-то контролировать вас, — затем он перевёл свой полный мольбы взгляд на Мукуро, и увидел, как в его глазах на мгновение вспыхнули и тут же погасли огоньки изумления, словно его пронзила чья-то стрела. — Я УМОЛЯЮ вас, прошу об этом всем сердцем!       И, собрав остатки сил, он сделал последний, самый важный, самый решающий шаг вперёд.       — Пожалуйста... прошу вас... просто останьтесь со мной. Не как с вашим Боссом, не из чувства долга или подчинения. Я... я прошу вас об этом, как друг, как тот, кому вы... кому вы, возможно, не совсем безразличны. Вы... вы сейчас моя единственная семья. Вся моя семья, которая у меня осталась.       Он произнёс последние слова с трудом, словно выдыхая саму жизнь, и казалось, вместе с этими словами его покинули все его жизненные силы. Он стоял, совершенно опустошенный, словно выпотрошенный изнутри, ожидая неминуемого: их злых насмешек, их обжигающего гнева, их леденящего презрения. Он приготовился к худшему, зная, что заслужил это.       Но, к его удивлению, ничего из этого не последовало. Тишина повисла в воздухе, давящая и напряженная.       Хибари пристально смотрел на него, не отрывая взгляда. Его непроницаемая, привычная маска непробиваемого безразличия внезапно дала трещину, словно лёд под жарким солнцем. В его глазах, всегда таких ясных и уверенных в себе, мелькнуло нечто неуловимое, что-то, что невозможно было сразу расшифровать — растерянность? Момент глубокого осознания?       Он увидел перед собой не слабого, сломленного лидера, погрязшего в своих ошибках, а скорее раненого зверя, загнанного в угол, готового подставить своё уязвимое горло, лишь бы защитить свою любимую стаю. И этот древний, первобытный язык самопожертвования был ему понятен и близок куда больше, чем все логические приказы и холодные доводы разума, вместе взятые. Это был язык, который говорил прямо в его сердце.       Мукуро застыл на месте, словно его внезапно парализовало. Его привычная, ядовитая ухмылка, всегда игравшая на его губах, мгновенно исчезла, как будто её и не было вовсе. Он, видевший все самые тёмные и грязные уголки человеческих душ, исследовавший самые потаенные страхи и пороки, внезапно столкнулся с чем-то абсолютно чистым и незамутненным в своей глубинной боли.       Эта искренняя, неприкрытая агония, это честное признание в своей уязвимости, в своей человеческой слабости... это было мощное оружие, против которого у него просто не было никакой защиты, ни одного щита, ни одного контр-аргумента. Он почувствовал слабое эхо этой боли, словно отголосок, в самом себе, то самое мучительное одиночество, которое он всегда носил глубоко внутри себя, но так тщательно и старательно скрывал под непробиваемой маской цинизма и показного равнодушия ко всему миру.       Оглушительная тишина воцарилась на крыше, словно высасывая все звуки из окружающего мира. Далёкий, приглушённый гудок корабля, доносившийся откуда-то издалека, резал воздух, казался похоронным звоном, оплакивающим безвозвратно ушедшие, старые отношения, погребая их под толстым слоем молчания и сожаления.       Хибари нарушил эту давящую тишину первым, но не словом. Он не произнёс ни единого звука, ни единой фразы, которая могла бы прояснить его намерения или смягчить атмосферу. Медленно, обдумывая каждое движение, почти нерешительно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, он опустил свои тонгфы. Он не убрал их совсем, не отбросил в сторону, демонстрируя поражение. Он просто слегка опустил оружие, давая понять, что сейчас не время для битвы. Это была не капитуляция, не отказ от боя. Это была пауза, своеобразное признание того, что произошедшее между ними имеет гораздо большее значение, чем любая охота, любое соперничество, любая борьба за власть или территорию.       Мукуро закрыл глаза и медленно, очень медленно выдохнул, пытаясь унять бурю эмоций, клокотавшую внутри. Когда он открыл их снова, взгляд его стал другим. В них больше не было ни тени привычной насмешки, ни капли злобы, что обычно искрилась в глубине зрачков. Лишь усталая, почти человеческая уязвимость проступила сквозь маску равнодушия, обнажая его истинное, ранимое лицо.       — Как низко ты пал, Савада Тсунаёши, — прошептал он почти беззвучно, но в его голосе не было яда, которым он обычно щедро сдабривал свои слова. В нём звучала какая-то странная, горькая почтительность, как будто он был вынужден признать превосходство соперника, пусть и полученное таким необычным способом. — Использовать такую подлую уловку, как... искренность.       Тсуна не ответил. Он не нашёл в себе сил произнести ни слова. Он просто стоял, неподвижно, словно парализованный, дрожа всем телом, глядя на них обоих, и ждал, не зная, что произойдет дальше, готовый к любому исходу, но надеясь на лучшее.       Мукуро медленно отвернулся от парапета, его движения были исполнены какой-то нарочитой неторопливости. Он отступил от самого края крыши, сознательно поворачиваясь спиной к тому, что только что было центром его внимания — к порту, где бушевала война, к той самой цели, ради которой он, казалось, был готов на всЁ. Его молчание, густое и тяжёлое, говорило гораздо больше, чем любые слова согласия могли бы выразить. В этом молчании читалось и сомнение, и принятие, и какая-то усталая покорность.       Хибари, не удостоив Тсуну даже мимолётным взглядом, лишь коротко и резко кивнул головой один раз. Этот кивок был подобен удару клинка, сдержанному, но полному силы. Затем он развернулся и направился к выходу с крыши, его фигура была исполнена знакомой властности. Он шёл нарочито медленно, словно давая остальным время осмыслить произошедшее и последовать за ним, предлагая им возможность разделить с ним дальнейший путь.       Тсуна пошатнулся, внезапно почувствовав слабость в ногах, словно их наполнили свинцом. Всё его тело пронзила дрожь, отголосок пережитого напряжения. Он сделал это. Ему удалось остановить их. Он не знал, какой невероятной ценой ему это обошлось и как долго продлится этот хрупкий мир, но сейчас он точно знал, что остановил их. Не властным приказом Босса, не угрозами или силой. Он остановил их голосом семьи. Голосом, который они, вопреки всему, услышали.       Они вместе спустились с крыши по узкой лестнице и молча пошли обратно к своему складу, который давно уже стал для них и домом, и тюрьмой. Они шли, не ощущая себя ни победителями, торжествующими над поверженным врагом, ни побеждёнными, сломленными и униженными. Они шли как трое людей, между которыми только что обрушилась огромная, неприступная стена, воздвигнутая годами недоверия и вражды. И теперь им предстояло пройти долгий и трудный путь, чтобы научиться дышать одним воздухом, видеть друг в друге не только полезные инструменты или смертельные угрозы, но и живых людей, тех, кому они не безразличны, чьи чувства и жизни имеют для них значение.       Тяжёлая дверь склада с глухим стуком закрылась за ними, отрезая их от внешнего мира, от шума и ярости войны. И впервые за долгое время Тсуна почувствовал не гнетущее ощущение ловушки, из которой нет выхода, а хрупкое, ненадёжное, но всё же пристанище. Место, где они могли быть самими собой, место, которое, несмотря на все разногласия и противоречия, было их.