La Nostra Famiglia

      Воздух в их убежище, и без того обычно спертый и тяжелый, теперь казался не просто густым, но почти осязаемым, словно заполненным невидимой, но всепроникающей взвесью. Однако на этот раз этот гнетущий эффект был вызван не удушающим отчаянием, которое часто давило на них в этом месте, а другим, гораздо более острым и ощутимым чувством. Это было напряжение, липкое и тягучее, как паутина.       Их дерзкий выход в «Веласко» был не просто демонстративным проявлением силы, рассчитанным на то, чтобы произвести впечатление на врагов. Это был тщательно продуманный акт тотального, почти маниакального самоубийственного вызова, брошенный в лицо самой судьбе, насмешка над неминуемой расплатой. И теперь, затаив дыхание, они ждали ответа на этот беспрецедентный акт неповиновения.       И ответ, как и следовало ожидать, не заставил себя долго ждать. Он пришёл с первыми лучами рассвета, когда тонкая полоска света пробилась сквозь щели в стенах склада, окрашивая всё вокруг в призрачные оттенки серого и розового. Но пришёл он не в виде хорошо вооруженных отрядов киллеров Каморры, готовых утопить всё в крови, и не от безликих людей G, чьё присутствие всегда предвещало лишь страх и разрушение.       Дверь старого склада, давно не знавшая смазки, тихо скрипнула, открываясь навстречу новому дню. И в образовавшемся проёме, озарённая первыми робкими лучами восходящего солнца, словно сотканная из света и тени, возникла одинокая фигура. Высокая, стройная, с безупречной осанкой, облаченная в безукоризненно чистый и светлый плащ, казавшийся нереальным в этой грязной и убогой обстановке. Это был Джотто Вонгола.       Он пришёл один, без свиты, без охраны, без видимой поддержки, что делало его появление ещё более загадочным и пугающим.       Тсуна, задремавший, прислонившись к холодной бетонной стене, мгновенно вскочил на ноги, пробужденный резким скрипом двери и внезапным появлением незваного гостя. Рука его инстинктивно потянулась к пустому поясу, где обычно висел пистолет, но оружие, по какой-то причине, было оставлено в углу, словно в предчувствии того, что оно окажется бесполезным в предстоящей схватке. Хибари, словно тень, материализовался из тёмного угла, где он обычно предпочитал оставаться незамеченным. Его верные тонгфы были уже в его руках, а взгляд, холодный и безжалостный, обещал неминуемую смерть любому, кто осмелится сделать хоть один враждебный жест. Мукуро, сидевший на старом, покосившемся ящике, неторопливо убрал ногу с ноги, медленно и грациозно, словно кошка, готовящаяся к прыжку. Его поза, на первый взгляд расслабленная и непринужденная, на самом деле выражала лишь напряженное любопытство, скрывающее за собой потенциальную угрозу.       Джотто замер на пороге, словно оценивая ситуацию. Его взгляд, спокойный и невозмутимый, медленно скользнул по убогой обстановке жилища, по испуганным лицам собравшихся, пока наконец не остановился на Тсуне. В его глазах не отражалось ни тени гнева, ни малейшего презрения. Вместо этого в них читалась всепоглощающая, почти академическая заинтересованность происходящим. Он изучал их, как учёный рассматривает новый, доселе невиданный образец.       — Можно войти? — его голос прозвучал ровно и тепло. Этот тон совершенно не соответствовал окружающей нищете и всеобщему страху, царящему в помещении.       Тсуна смог лишь кивнуть в ответ, будучи не в силах произнести ни единого слова. Его Гипер-Интуиция, обычно воющая сиреной при малейшем намёке на опасность, сейчас молчала, словно заворожённая происходящим. Она не чувствовала непосредственной угрозы, но ощущала присутствие чего-то несоизмеримо большего, чего-то, что превосходило всякое понимание. Это было как ощущение крошечной капли, затерянной в бескрайнем океане. Перед ним была бездна, и он осознавал свою ничтожность перед ней.       Джотто пересек границу комнаты, ступив с порога внутрь. Его шаги, лёгкие и бесшумные, почти неслышно скользили по шершавой поверхности грубого бетонного пола, не нарушая тишину, повисшую в воздухе. Он нарочито игнорировал пристальный взгляд Хибари, чья поза говорила о готовности немедленно броситься в атаку, словно дикий зверь, защищающий свою территорию. Не удостоил он и Мукуро, изучающего его с каким-то колючим, пронизывающим вниманием, будто пытаясь заглянуть в самую душу. Взгляд Джотто, напротив, был полностью сосредоточен на Тсуне, словно лишь его одного он видел в этом помещении.       — Ты предпринял весьма интересный ход вчера, — произнёс он, нарушив молчание. Его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась скрытая сила. Он остановился примерно в паре метров от них, выдерживая дистанцию, словно оценивая ситуацию,. — Глупый, возможно. Безрассудный, несомненно. Но... в то же время смелый. И в этом проявлении есть определенный потенциал, — он слегка наклонил голову, словно размышляя вслух.       — Вы пришли сюда только для того, чтобы сказать нам это? — голос Тсуны прозвучал немного хрипло, выдавая внутреннее напряжение. Он старался стоять прямо, сохраняя внешнее спокойствие, несмотря на внутреннюю дрожь, готовую вот-вот выдать его волнение. Он с трудом сдерживал страх, пытаясь казаться уверенным.       — Я пришел, чтобы сделать тебе предложение, — невозмутимо ответил Джотто, его взгляд оставался непоколебимым. — Последнее предложение. Выйди и поговори со мной. Наедине. Один на один.       — Нет, — тут же отрезал Хибари, его голос прозвучал низким, утробным рыком, полным угрозы. Он был готов защищать своего босса любой ценой и не доверял ни единому слову Джотто. Его глаза горели яростью, готовой вырваться наружу.       Джотто наконец перевёл свой взгляд на Хибари, оценивая его решимость. В его глазах не было ни страха, ни раздражения, лишь холодное спокойствие.       — Я даю слово Вонголы, — произнёс он, и его слова прозвучали как клятва, — Ни тебе, ни твоим спутникам не будет причинен какой-либо вред. Я просто хочу поговорить с твоим лидером. Лидер с лидером, — он сделал небольшую паузу, словно подчеркивая важность своих слов. Его взгляд снова обратился к Тсуне, ожидая его решения.       Тсуна перевёл взгляд с Хибари на Мукуро, пытаясь уловить их мысли. В глазах Хранителя Облака ясно читалась внутренняя борьба, целая буря противоречивых чувств. Инстинкт, заложенный природой, толкал его на защиту територии, на охрану привычного мира от любой угрозы. Но против чего именно нужно защищать, Хибари, казалось, не понимал, словно столкнулся с чем-то, выходящим за рамки его понимания.       Мукуро, в свою очередь, едва заметно кивнул Тсуне, его взгляд был наполнен пониманием и предостережением. В нём читалось:       Это твой выбор, Тсунаёши.       — Хорошо, — произнёс Тсуна, стараясь придать своему голосу уверенность, которой он, возможно, и не чувствовал. — Я выйду. Я готов последовать за тобой.       Он послушно двинулся следом за Джотто, покидая безопасное убежище и выходя на залитую утренним светом улицу. Яркое утреннее солнце нещадно било в глаза, заставляя Тсуну невольно жмуриться. Они отошли на несколько шагов от входа в здание, остановившись под полуразрушенной стеной соседнего дома, которая выглядела так, словно вот-вот рухнет. Джотто развернулся лицом к Тсуне, его взгляд был пронзительным и изучающим.       — Кто ты? — спросил он просто, без намёка на враждебность или подозрение, но с искренним любопытством. — Твоё пламя... оно странным образом похоже на наше, на пламя Вонголы. Но в нём есть шрамы, следы чего-то, чего в нём не должно быть. В нём чувствуется прожитая целая жизнь, опыт, который обычно приходит с годами. Короткая, возможно, но... невероятно насыщенная, полная событий и переживаний... Ты носишь на себе печать власти, юноша. Но это не та власть, что даётся по праву рождения, по наследству или благодаря положению в обществе. Это та власть, что выкована в жестоком огне потерь, закалена страданиями и лишениями.       Тсуна почувствовал, как пересохло в горле, и сглотнул с трудом. Взгляд этого человека проникал в самую его душу, словно сканировал насквозь. Любая попытка солгать казалась не только бесполезной, но и кощунственной, словно осквернение правды.       — Мы... мы прибыли из другого места, — начал он, запинаясь. — из иного времени, далекого от этого. Мы были... боссом, главой организации, и его верными хранителями. Наша жизнь оборвалась, мы умерли, оставив всё позади. И каким-то непостижимым образом оказались здесь, в этом месте, в этом времени.       Он не питал особых надежд на то, что ему поверят. Такая история звучала нелепо, как плод больного воображения. Но Джотто отреагировал неожиданно. Он лишь медленно кивнул головой, как будто услышал нечто, что полностью подтвердило его собственные, давно зреющие догадки и подозрения.       — Призраки... призраки из далёкого будущего, — прошептал он почти неслышно, словно разговаривал сам с собой. — Какой непомерно тяжёлый груз возложен на такие юные и неокрепшие плечи. Непостижимая ноша.       Он замолчал на некоторое время, погрузившись в глубокие раздумья. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за линию горизонта, словно пытался увидеть то, что скрыто от обычного взгляда.       — У тебя был бы шанс стать великим лидером, — сказал он наконец, прервав затянувшееся молчание. — В другом месте, где все знакомо и понятно. В иное время, когда звезды благоволят тебе. Но здесь... здесь у тебя нет будущего, уготованного судьбой. Каморра, с её жестокостью и беспринципностью — это всего лишь невинные цветочки по сравнению с тем, что тебя ждет. Мир, в который ты попал, жесток, безжалостен и не прощает даже малейших ошибок. Ты просто сгоришь в его пламени. И твои друзья, твои товарищи, твои верные хранители, сгорят вместе с тобой, разделив твою печальную участь.       Джотто сделал шаг вперёд, и его присутствие, казалось, наполнило собой всё пространство вокруг. Оно стало почти физически ощутимым, словно невидимая волна энергии, исходящая от него, коснулась Саваду с головы до ног.       — Присоединяйся к нам, — произнёс он после, его голос звучал мягко, но в то же время уверенно. — К Вонголе. Ты и твои люди. Ваши таланты, ваша богатая история, ваш бесценный опыт... всё это будет служить великой цели. Мы строим не просто семью, связанную кровными узами. Мы строим легенду. Наследие, которое переживёт нас всех. Наследие, которое защитит не только нас, но и бесчисленное множество невинных. Вы обретёте дом, место, где вас поймут и примут такими, какими вы есть. И защиту, надёжный щит от всех опасностей, которые подстерегают нас в этом мире.       Искушение было огромным, почти непреодолимым. Как заманчиво и сладко звучали его слова. Дом, тёплый и уютный очаг, которого они так долго были лишены. Защита, надёжная опора в этом жестоком и несправедливом мире. Цель, высокая и благородная миссия, которая придаст смысл их существованию.       Всё это было именно тем, чего им так отчаянно не хватало, тем, о чём они тосковали в глубине души. Всё, о чём он втайне мечтал, глядя на сырые, холодные стены своего убогого убежища, где он прятался от своих врагов.       Тсуна закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями и обуздать бурю эмоций, бушевавшую внутри него. Он видел перед собой лицо Наны, её добрую улыбку и любящий взгляд. Слышал звонкий смех Ламбо, его детскую непосредственность и наивность. Чувствовал верную и надёжную хватку Гокудеры, его преданность и готовность отдать жизнь за него. Они умерли за Вонголу, за то самое наследие, о котором сейчас так красиво говорил Джотто.       И к чему же это в конечном итоге привело? К предательству, к подлым ударам в спину, к гибели в каком-то тёмном, забытом богом закутке, вдали от дома и близких.       Он открыл глаза, веки медленно поднялись, и его взгляд немедленно встретился с взглядом Джотто. В этом взгляде не было ни тени сомнения, ни признака страха. Только спокойная, глубоко укоренившаяся, окончательная решимость, словно выкованная в пламени. Это был взгляд человека, который всё обдумал и принял бесповоротное решение.       — Нет.       Джотто не выказал ни малейшего удивления. В его лице отразилось лишь лёгкое, едва заметное разочарование, как будто он ожидал иного ответа, но в глубине души знал, что так и будет.       — Почему? Ты действительно предпочитаешь умереть в грязи, в нищете и забвении? Разве тебе не претит такая участь? Разве ты не желаешь лучшего для себя и своих хранителей?       — Нет, — повторил Тсуна, на этот раз его голос звучал немного громче, с большей убеждённостью. — Я предпочитаю свободу. Да, возможно, это грязная, голодная, полная опасностей свобода. Но это наша свобода, завоеванная нами, и мы никому не позволим её отнять. Ваше наследие... оно уже однажды почти уничтожило нас, едва не задушило в своих объятиях. Я не позволю случиться снова... Мы не повторим эту ошибку.       Он сделал шаг вперёд, навстречу Джотто, и теперь уже его воля, возможно, меньшая по масштабу, чем воля Прародителя, но закалённая в ином, не менее суровом аду жизненных испытаний, столкнулась с волей Джотто. Это было столкновение двух мировоззрений, двух разных путей.       — Мы не хотим быть столпами вашего наследия, мы не желаем быть частью вашего величия, которое оплачено нашей кровью и свободой. Мы не хотим вашего дома, вашего предопределённого места... Мы построим свой собственный дом. Дом, который будет отражать наши ценности и стремления. Наш дом — это не место, это не стены и крыша. Это мы сами. Мы трое, связанные одной целью и одной судьбой. И мы никому не позволим снова запереть нас в клетке долга и традиций. В клетке, где нет места для свободы и самовыражения. Даже вам, Прародитель... Мы сами выберем свой путь.       Что-то неуловимо изменилось в глазах Джотто, и Тсуна попытался определить, что именно. Было ли это уважение, промелькнувшее на мгновение? Или, возможно, тень сожаления, отразившаяся в глубине зрачков? А может, это было понимание, медленно проникающее в его сознание? Тсуна не мог сказать наверняка, но перемену заметил.       — Ты отказываешься от трона, который я тебе предлагаю.       — Я отказываюсь от трона, который уже однажды стал моей могилой, — ответил Тсуна, его голос звучал твёрдо, несмотря на внутреннюю дрожь. — Мы найдём свой собственный путь, каким бы тернистым он ни был. Или мы умрём, пытаясь проложить его. Но это будет наш выбор, наше решение, принятое без принуждения и давления.       Джотто продолжал смотреть на Тсуну, его взгляд был пристальным и изучающим. Минута тянулась бесконечно долго, пока он, казалось, пытался проникнуть в самую душу Тсуны, понять его мотивы и намерения. Затем он медленно кивнул. Этот жест был исполнен достоинства и понимания.       — Что ж, — сказал Джотто, его голос был слегка печальным, — Твой выбор сделан, и я его уважаю, — н повернулся, чтобы уйти, но, уже отходя, бросил напоследок слова, полные предостережения и надежды: — Знай, что с этого момента вы предоставлены сами себе. Я не буду вам мешать в вашем выборе и вашем пути. Но и не буду помогать, как бы трудно вам ни было. Ваша судьба теперь полностью в ваших руках... Надеюсь, вы достаточно сильны, чтобы её вынести, чтобы справиться с теми испытаниями, которые она вам уготовила.       Он ушёл. Его светлый силуэт постепенно исчезал, словно таял в мягком сиянии первых утренних лучей. Тсуна застыл на месте, не отрывая взгляда от удаляющейся фигуры, и ощущал давящую, почти невыносимую тяжесть в груди. Это была тяжесть невосполнимой утраты, тяжесть принятого решения. Он только что добровольно отказался от возможности спасения. Отрёкся от защиты, столь необходимой им в этот трудный час. Отказался от всего, что могло бы дать им хоть малейший шанс на благоприятный исход.       Но, собрав волю в кулак, он развернулся и вернулся внутрь здания. Его взгляд невольно встретился с пристальными взглядами Хибари и Мукуро. Тсуна ожидал увидеть в их глазах осуждение, упрёк за принятое решение, возможно, даже разочарование. Но он не увидел ничего подобного.       Он увидел в их глазах немой отблеск понимания и подтверждение его правоты. Они слышали каждое его слово, каждое его колебание, каждый аргумент, приведший к этому непростому выбору. И они были с ним, разделяя его бремя.       Они вместе отказались от трона Вонголы, от власти и могущества, которые могли бы им принадлежать. Но этим поступком они подтвердили нечто гораздо более важное и ценное — трон их собственной, только что родившейся, хрупкой семьи, сотканной из взаимного уважения, доверия и общей цели. И в этот судьбоносный момент это было единственное, что имело значение.