Осенняя луна, окропленная кровью

В то утро… пошел первый снег. Белые хлопья покрыли весь постоялый двор, не оставляя возможности для глаз разгуляться — белая простыня укрыла все выступы, пряча разнообразие в ворохе мягкого снега. На улице, мерно расхаживая, вышагивала в окружении слуг и приближенной свиты вторая наложница императора, некогда являвшаяся названной сестрой, хвастливо рассказывая какая у нее растет красавица дочь. Юной принцессе уже исполнился год и горечь от осознания положения всех дел заставляла первую наложницу впадать в столь сильное уныние, что даже вид собственного дитя поначалу приводил в ступор. Первая наложница, что наблюдала за ней, вскоре должная занять пост императрицы, чувствовала приток чужой темной Ци — женщина в душе не питала хоть сколько-то теплых чувств к своему дитя, однако для всех создавала видимость любящей и оберегающей матери. От нее исходило раздражение, а энергия накатывала темными волнами ненависти. Император был особенно снисходителен к ней и ее медовым рассказам, обласканный и одаренный долгими часами нежности. Ребенок от другой женщины, заставлял зубы скрипеть от досады, потому что сама первая наложница никак не могла зачать до недавнего времени. Чувствуя надвигающуюся угрозу не только для себя, но и для своего народа, она делала все, что было в ее силах. Первая наложница потратила почти весь день наблюдая за ниспадающими крупицами снега — она была сама на себя не похожа, нервно расхаживая по одной из веранд выходящих во двор и шепча что-то под нос, хвосты же мерно раскачивались около пят, словно метелки и шоркали по тонкому слою снега, счищая. Раньше первая наложница совсем такой не была — кроткая и спокойная, но при этом остроумная и не сдержанная на язык. Она была примером для подражания и источником лютой зависти младших наложниц. Холодное, словно покрытая инеем поверхность листьев, выражение лица вселяло страх в каждого, кто даже украдкой успевал бросить взгляд на первую наложницу. Особенно страдали слуги с замиранием сердца пытающиеся слиться со стенами императорского дворца, стоило бросить на них снисходительный взгляд. Заостренные уши, что ловили каждый неровный вдох и самый неслышимый человеческому уху звук едва шевелились. И все это под эгидой того, что в крови ее текла проклятая кровь. Неприступной и недосягаемой, словно гора Тайшань, такой она казалась на первый взгляд и пыталась соответствовать выстроенной во внутреннем дворе репутации и среди наложниц и среди приближенных императора. Даже шепот за спиной и неровное дыхание многих наложниц рядом не могли сломить уверенности в том, что необходимо сделать для своих людей, когда император выбрал ее первой наложницей и поставил на это место против воли. Все изменилось, стоило холоду покрыть провинцию и заразить своими дыханием все вокруг. Мысли разъедающие голову изнутри, подобно стае термитов кору дерева, зрели на протяжении нескольких дней — секунда, и голова могла лопнуть в любой миг от давления как уроненный на земь арбуз. Резко откинув одеяло, только лишь в одной ночной сорочке на нагое тело первая наложница выпрямилась в кровати и села. Тяжелое дыхание всполохами собиралось в глубине подступая к горлу, волосы закрывали лицо нависшими нитями, а по спине и вискам струился пот. Посмотрев вниз она увидела, что удлинившиеся когти прорвали шелковую ткань пододеяльника. А руки в тряске сжимали ткань все плотнее и плотнее. «Д-де-дем-м-о-н-н-ы-ы-ы». Неведомый шепот разрывал голову своими ядовитыми речами. «Пр-р-р-ок-к-кл-я-я-та-я-я кр-р-ро-о-о-в-ь». Прижав пушистые уши к голове, наложница схватилась за голову тряся ей и беспорядочно выкидывая изо рта «не надо» и «пожалуйста», скулящие и жалкие в своей мольбе. Множество хвостов неспокойно крутились около ног. Лунный свет всегда успокаивающий до, сейчас словно сжигал кожу наподобие реакции от щелочной кислоты. Повернув голову к мирно спящему мужчине, наложница императора потратила длящиеся целую вечность минуты на то, чтобы разглядеть безмятежное выражение лица. Тени налегшие на лицо делали его старше своих лет, но на самом деле император был юн и в некоторых вопросах все еще не опытен, полагаясь на мнение своих советников и братьев. Хмурое в бодрствовании лицо сейчас было безмятежным, все складки были разглажены, словно он парил меж облаков, умиротворенный приятными сновидениями. Наверняка о том, как мучил и линчевал каждого встречающегося на пути лиса. Отсчитав несколько гулких ударов собственного сердца, раздавшихся словно в их покоях стоял барабан, молодая лисица свесила слабые ноги с постели, затем, покачнувшись, встала. Длинные спутанные волосы, белые словно мука, заставляли тело гореть от тепла, а кожу покрываться пленкой пота еще больше. Схватив с рядом стоящего низкого столика бэйцзы из тончайшего белого шелка, едва не порвав ее когтями, наложница накинула ее на плечи, чтобы прикрыть голые руки и быстро посеменила к прилегающей к покоям комнатке, откуда вновь раздавался плач. Хлесткие шлепки голых ног о мрамор пола раздавались в тишине громко, словно удары колокола. Когда дверь со скрипом отворилась, девушка медленно и аккуратно словно дикая кошка впервые ступившая из леса в деревню людей, прошла до софы, что стояла у стены около входа и стараясь не издавать ни звука стянула за один из углов мягкую квадратную подушку. Подойдя вплотную к люльке, в которой совсем как император лежал младенец нескольких месяцев отроду, горло дернулось в резком вздохе. Лицо малыша было красным и опухшим, потому что, казалось, не было и минуты, когда бы он не плакал, истошно крича. Вот и сейчас — стоило ей беззвучно приблизиться, как он вновь начал подвывать, уже разражаясь криком. Левой рукой наложница схватилась за невысокий бортик. Когти впились в дерево с такой силой, что оно затрещало и начало осыпаться мелкими щепками от проделанных дыр. — Когда же ты замолчишь? Когда? Разве ты не понимаешь, что я ничего не могу сделать? Воздух со скрипом рвался из открытого рта, дышать становилось невозможным. Словно загнанное животное, что убегало по извилистым тропам от хищника. «Уб-б-б-бе-е-е-е-е-е-е-ей». Змеиное шипение пронзило барабанные перепонки словно острая игла. «Избавь от мучений». Из глаз текли слезы нескончаемым соленым потоком — ей казалось, что небеса в этот момент ревели и извергались вместе с ней. Девять хвостов мертвыми веревками безжизненно болтались за спиной. Слова императора, что обрек на страдания весь ее народ, вспыхнули на задворках сознания, словно зажженное в фонаре пламя: — Если родится человеческий ребенок, он будет служить на благо этой страны в моей армии, пока не погибнет на поле битвы. Это плата за то, что я оставил вам, грязным лисам, жизнь. Ты — диковина, которая развлекает меня, Инари. Не думай, что у тебя или твоего ребенка есть право выбора. — А если родится… лисенок? — вопросила она едва слышно, чувствуя дрожь в пальцах. — Если ты родишь лиса, то он будет служить, стоя на коленях, до кровавых ран и стертой кожи, пока не умрет в этом дворце. Видя как маленькие уши росли с каждым днем, медленно приобретая острую форму и начинали торчать из волос, убитая горем, она пыталась придумать как избавить свое дитя от предстоящих мучений. Император был жесток и властен, и только боги знали, что ждало маленького лиса, когда мужчина придет посмотреть на наследника на третий месяц рождения и поймет кем родилось дитя. Смерть была лучше, чем та судьба, что уготована ребенку. А после — рука с подушкой поднялась.