Догма

Пребывая в порядке, ожидай беспорядка;

в спокойствии ожидай шумного.

В этом путь управления разумом.

(с) Сунь-Цзы «Искусство войны»

      Мой сон никогда нельзя было назвать слишком чутким, скорее я просыпаюсь рефлекторно, ведь за долгие годы службы выработал в себе нечто вроде шестого чувства. Опасность редко приходит с шумом — чаще она проявляется в едва уловимом потоке воздуха, в изменившемся дыхании рядом, в неправильном ритме движения.       Сейчас угрозы не было, но тело среагировало раньше мысли. Руфус во сне резко повернулся, будто хотел занять собой всё пространство кровати. Его плечо дёрнулось, рука неуклюже потянулась в мою сторону, и я понял: ещё секунда, и он либо заденет шов на животе, либо моё лицо. Я перехватил его запястье ещё до того, как он окончательно раскинулся звездочкой. Осторожно, почти невесомо. Только после этого сон полностью отступил. Руфус же не проснулся. Даже не шелохнулся. Его пальцы слегка сжались в моей ладони, но дыхание осталось ровным, глубоким.       Во сне он выглядел совсем иначе, нежели наяву. Исчезала привычная напряжённость, уходила эта вечная маска сосредоточенности и мнимого контроля, которую он носил как вторую кожу, вроде бы и пытаясь не быть, как отец, но в то же время снова и снова возвращаясь к его образу. Сейчас Руфус был безмятежен. Я чуть ослабил и без того легкую хватку, позволив себе рассмотреть его. Во сне он казался милее, мягче... казался почти беззащитным. Если бы кто-то со стороны увидел его таким, он бы ни за что не поверил, что этот человек способен отдавать приказы, способные разрушить множество жизней. И доверяет он лицезреть такое своё состояние лишь мне.       Разбудить Руфуса — задача почти невозможная. Порой кажется, что он способен сладко спать, если вокруг будет слышен залп орудий или рядом пройдется шумный оркестр. Порой мне завидно. Даже если я очень сильно захочу, натренированные рефлексы отменить не так-то просто — я буду просыпаться, даже если мне ничего не причинит существенный вред.       Я убрал его руку чуть в сторону, аккуратно уложив её так, чтобы она больше не угрожала моему шву. Тот напомнил о себе тянущим ощущением, но боль была терпимой. Единственное, что доставляло мне существенное неудобство, на грани с мучением, так это свербёж. А чесать нельзя. Как-то раз я ослушался рекомендаций врача и почесался, из-за чего нить на одном стежке лопнула, благо ничего существенного это за собой не повлекло. Отделался легким испугом.       Руфус что-то тихо пробормотал, нахмурился, а затем медленно и неохотно начал возвращаться в реальность. Его дыхание изменилось, стало чуть менее ровным. Пальцы снова пошевелились, теперь уже осознанно.       — …Ценг?..       Голос был хриплым, сонным, совсем не таким, каким он говорит днём.       Я не отстранил ладонь.       — Да, это я. Всё в порядке, — тихо и едва слышно отвечаю. — Ты ворочался.       Он приоткрыл глаза, несколько секунд просто безмолвно глядя на меня, словно пытаясь понять, где находится. Затем его взгляд прояснился, но сам он все ещё казался слишком расслабленным и во всех смыслах прелестным. Прямо таки сонная булочка.       — Прости, — пробормотал он, переводя взгляд на мой живот. — Задел?       — Нет.       Я не врал и он несомненно понял это по моему тону, ведь знакомы мы уже больше двенадцати лет и едва ли не видим друг друга насквозь.       Ещё несколько секунд мы просто лежали в тишине. Нельзя сказать, что она давила на нас обоих, скорее оставляла какое-то неприятное ощущение недосказанности. И я прекрасно знаю, что Руфус не решится сейчас говорить первым, значит придётся мне.       — Что тебе снилось?       Он всё ещё молчал, раздумывая, стоит ли вообще отвечать на мой вопрос. Я хорошо вижу в темноте и сейчас его сонное личико было слегка хмурым. И безумно очаровательным.       — Мать и отец, — наконец ответил Руфус. — Мы были… счастливы. Представляешь?       В уголке его губ мелькнула робкая улыбка, но быстро исчезла, словно её никогда и не было.       — Я был маленьким, — продолжил он, глядя куда-то мимо меня. — Не наследником. Не президентом. Просто… ребёнком. Они смеялись. Отец кружил маму на руках, а знал, что всё хорошо. Что мне ничего не нужно ему доказывать.       Он вдохнул глубже, и я почувствовал, как напряглось его тело. Осторожно обнимаю, позволяя прижаться к себе поближе, но так, чтобы не задеть шов. Когда же мои раны окончательно заживут?..       — Уж кому, как не тебе знать, как долго я ненавидел его, — говорит уже тише, чуть ли не шепотом. — Отца. Мне казалось, что он всё разрушил своим предвзятым отношением ко мне. Что если бы он был другим… если бы сделал хоть что-то иначе…       Молчит, сжимая простыню пальцами. Бережно накрываю его ладонь своей, давая понять, что я рядом. Давай, выскажись. Я всегда готов тебя выслушать.       — А теперь? — осторожно спрашиваю я, дабы он продолжил.       — А теперь я не уверен, что был прав.       Руфус повернул голову ко мне. Взгляд был уже другим — уставшим, удрученным, слишком взрослым. Выдыхает и снова шепчет, словно признаваясь не мне, а в первую очередь самому себе.       — Возможно, он просто не умел по-другому... А я был слишком молод и глуп, чтобы его понять.       Я не ответил сразу, а лишь чуть ближе прижал его к себе поближе, давая понять, что я здесь. И я никуда не исчезну.       — Ребёнок не виноват в том, что его родитель не может с ним справиться, — сказал я наконец. — Не вини себя. Твоё поведение было весьма понятно и объяснимо.       Он хмыкнул почти по-детски. Хотя, почему почти? В какой-то степени я до сих пор считаю его ребёнком. Чего только стоит его выходка с накруткой лишних пяти лет в документах…       — Ты всегда говоришь так, будто знаешь всё на свете.       — Я лишь знаю, что ты на самом деле не хотел смерти президента, — ответил я. — Этого достаточно.       Он закрыл глаза, но не провалился в сон. Некоторое время мы вновь просто лежали в тишине. Я едва успел договорить мысль, как Руфус вдруг резко повернул голову и посмотрел прямо мне в глаза. Не тем взглядом, которым он обычно оглядывает всё вокруг, прежде чем снова провалиться в сон, а слишком осознанно. Слишком пронзительно.       — А тебя? — спрашивает, не отводя взгляд. — Что тревожит тебя, Ценг?       Вопрос повис в воздухе, как внезапный выстрел. Я растерянно моргнул. Один раз. Второй. На секунду даже подумал, что ослышался.       Руфус и этот вопрос?       Первой реакцией было недоумение, второй — осторожность. Он часто задавал вопросы просто так, из праздного интереса, из скуки и из желания заполнить паузу. Я привык различать, где его интерес искренний, а где была игра. И сейчас мне казалось, что это скорее второе.       — Ничего особенного, — пожав плечом как можно легче, дабы не потревожить рубец. — Шов чешется. Врач говорил, что так будет заживать.       Я попытался сказать это ровно, почти буднично. Как факт. Как отчет. А вот Руфус молчал. Слишком долго молчал, пока слегка не приподнялся на локте, из-за чего матрас тихо скрипнул. Его взгляд стал уже не сонным, а недовольным. Почти обиженным.       — Нечестно, — сказал он и в его голосе действительно прозвучало что-то детское и капризное. — Ты снова уходишь.       Я повернулся к нему, нахмурившись.       — Я не ухожу.       — Уходишь! — упрямо возразил он. — Ты всегда так делаешь. Всё знаешь обо мне. Всё. Когда я злюсь, когда боюсь, когда мне больно, даже когда я сам не понимаю, что со мной. А я…       Он замялся, потом продолжил тише, но уже тише:       — Я почти ничего о тебе не знаю.       Это было неожиданно. Не по форме — по содержанию. Руфус редко признавал подобные вещи. Тем более так прямо.       — Это не соревнование, — я попытался хоть немного утихомирить постепенно разрастающуюся бурю в его душе. — И уж точно не вопрос справедливости.       — А для меня — вопрос, — хмурится сильнее, поджав губки. — Ты каждый раз переводишь разговор, прячешься за работой, за обязанностями и за этим своим «со мной всё в порядке».       Невольно усмехаюсь, ласково потрепав его по мягким светлым волосам.       — Со мной действительно всё в порядке.       — Нет, — он покачал головой, слегка отстраняется от моей руки. — Я же чувствую. Ты мне не доверяешь?       Я тяжело вздохнул и прикрыл глаза на мгновение. И как с ним спорить? Я рискую либо не уснуть до самого утра, либо лицезреть его капризное милое личико. Внутри поднялось знакомое напряжение. Нет, не искра желания, а привычка держать оборону. Не привык, что о моем состоянии пекутся. Особенно если это он.       — Руфус, — начал я медленно, подбирая каждое слово. — Если бы меня что-то тревожило, я бы сказал.       — Мне? — уточнил он, тихо хмыкнув.       Этот вопрос оказался куда опаснее предыдущего. Я внимательно посмотрел на него. В тусклом ночном свете Руфус казался почти беззащитным: волосы растрепались, черты лица смягчились, а в глазах безмерное ожидание и немного уязвимости, которую он обычно скрывал за сарказмом и холодной уверенностью.       — Ты знаешь, — добавил он уже мягче. — Мне правда хочется знать тебя. Просто… тебя.       Я молчал. Долго. Потом осторожно улёгся на спину поудобнее, следя за тем, чтобы не натянуть шов. Теперь можно немного расслабиться.       — Я не очень хорош в разговорах о себе.       Руфус тепло и слегка победно улыбнулся, понимая, что я сдаюсь на его милость.       — Заметно.       Я коротко хмыкнул.       — Тогда… — делаю паузу, собираясь с мыслями, — Пожалуй, начну с того, что меня тревожит меньше всего. А дальше уже посмотрим.       Кивает, тоже устраиваясь поудобнее, но не отводя взгляда. Да уж, отступать действительно некуда. Делаю вдох чуть глубже. Что же мне ему рассказать?       — Моя семья из Вутая, когда война дошла до нашего города, — начинаю я наконец, глядя не на Руфуса, а в тень на потолке. — Когда стало понятно, что лучше уже не будет. Забитые вагоны эвакуационных поездов, взрывы снарядов где-то вдали и постоянная тряска. Жуткое зрелище. Особенно ночью, ведь включать свет было строго запрещено.       Руфус молчит. В это трудно поверить, но он умеет не перебивать. Просто лежит рядом, повернувшись ко мне лицом, и слушает. Вряд ли он, конечно, на все сто процентов понимает, о чем я говорю. Надеюсь, ему никогда и не доведется испытать этот ужас.       — В Мидгаре тогда было много таких, как мы. Беженцы. Семьи, одиночки, кто с чем успел уехать. Сектора поделились не только по номерам, — я чуть усмехаюсь. — Некоторые места быстро стали гетто.       Замолкаю на секунду, вспоминая, как буквально вывалился из вагона. У меня кружилась голова, а все тело словно училось заново свободно двигаться. Все мы были грязные, потные, немытые. Смрад стоял чуть ли не на весь вокзал. Кого-то вырвало прямо на рельсы, кто-то целовал асфальт, благодаря богов, что этот ад закончился, а кому-то повезло меньше — он разлагался прямо в вагоне… Об этом Руфусу я ни за что не скажу. Не потому, что не доверяю. Это слишком мерзко, вслух такое произносить себе дороже.       — Родители боялись больше всего не нищеты. Её они и так знали ещё в Вутае. Они опасались, что я застряну в гетто навсегда, поэтому делали всё, чтобы я учился вместе с жителями Мидгара.       Руфус тихо хмыкает. Исходя из того, что я помню, отец по этой же причине как раз его от мидгардцев отгородил, нанимая частных учителей вместо того, чтобы отправить ребенка в школу.       — Это стоило им больше, чем они могли себе позволить, — продолжаю я. — И я это знал. С самого начала.       Снова тяжелый вдох и медленный выдох. Не могу сказать, что следующие воспоминания причиняют мне слишком много боли, однако всё равно было весьма неприятно.       — В учебном заведении меня не били, как многих других беженцев, которым повезло меньше, однако порой мне казалось, что лучше меня постигла та же участь.       Руфус чуть напрягается, но не перебивает.       — Моральное давление, бойкот и оскорбления ничем не лучше. Мне постоянно доводилось слышать: «Эй, узкоглазый, ты заблудился? Возвращайся в своё гетто! Или сразу в Вутай. Чего ты тут забыл?»       Я произношу это ровно, почти без интонации — так, как это и звучало для меня тогда. Как фон. Отец и мать твердили мне, что дети жестоки и нетерпимы к чужакам. Что мне нужно пережить каких-то пару лет до выпуска, а потом уже видно будет.       — Учителя делали вид, что не слышат. Иногда, что не понимают, о чём речь. Это ведь не драка, не крик. Просто слова.       Пожимаю плечами, чуть прикусывая губы.       — Я решил, что если уж мне суждено здесь быть, то я не буду слабым звеном. Я учился. Много. Лучше, чем нужно было. Лучше, чем все от меня ожидали.       И вот тут, признаюсь, в голосе всё же проскальзывает нечто похожее на сухую гордость.       — Отличные оценки злили окружающих больше, чем акцент, потому что «какой-то вутаец» вдруг оказывался выше в рейтинговых списках. Потому что я не вписывался в роль, которую мне отвели.       Усмехаюсь уже иначе, совсем без веселья.       — Знаешь, что самое забавное? Чем тише я себя вёл, тем сильнее они изводились. Как будто моё существование само по себе было для них вызовом.       Замолкаю. В комнате снова становится слышно, как работает вентиляция, как где-то далеко гудит город. Руфус осторожно придвигается ближе. Совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы я почувствовал тепло его плеча.       — И ты… — он говорит тихо, без привычной резкости. — Ты никогда им не отвечал?       Я смотрю на него и позволяю себе короткую, честную улыбку.       — Однажды пришлось и я горько об этом пожалел.       Руфус не перебивал. Он вообще умел слушать, когда хотел. Меня это забавляет и безумно умиляет. Кажется, он весьма заинтересован дальнейшим развитием событий.       — Это было после уроков, — продолжил я. — Коридор уже почти опустел. Я собирал тетради, когда один из задир — я даже имени его не помню — встал слишком близко. Он всегда подходил близко, будто проверял, насколько можно вторгнуться в личное пространство.       Невольно сжимаю пальцы и Руфус сразу это замечает. Его ладонь осторожно ложится поверх моей, останавливая.       — Он сказал что-то вроде: «Эй, узкоглазый, когда вернешься в Вутай?»       Я промолчал. Как всегда.       — Потом он достал бутылку с водой. Я видел это боковым зрением. Он злобно и азартно улыбался. Им всем было важно вызвать у меня хоть какую-то реакцию. Доказать, что я не такой уж «тихий».       Помню этот момент слишком чётко, словно это было не больше пятнадцати лет назад, а вчера.       — Он замахнулся, чтобы облить меня, и я перехватил его руку.       Руфус слегка напрягся, но не отвёл взгляда. Ему не довелось познать чудес социализации среди сверстников, особенно в такой агрессивной среде.       — Всё стало медленным и почти нереальным. Бутылка выскользнула из его пальцев и упала. Вода разлилась по парте… и по моим тетрадям.       Я горько усмехнулся.       — Там были конспекты. Полгода работы. Аккуратные пометки, формулы, схемы. И вот тогда я действительно разозлился.       Опускаю взгляд, сильнее прикусывая губы. Руки до сих пор помнят, пальцы рефлекторно сжимаются..       — Я не бил его. Не толкал. Просто сжал запястье.       Пауза. Мне нужно хоть немного отдышаться, прежде чем продолжить.       — Я не рассчитал силу. Раздался хруст.       Руфус резко втянул воздух.       — Он закричал. Громко. А потом стало очень тихо.       Я видел это до сих пор: побелевшее лицо, открытый рот, тетради на парте, лужа воды, чужая рука в моей — уже не сопротивляющаяся.       — Учителя. Ученики. Все смотрели так, будто… Будто я подтвердил их худшие ожидания.       Я медленно провёл большим пальцем по краю простыни.       — Кто-то шептал: «Я же говорил, в Вутае одни ненормальные». Кто-то настаивал на том, что нас нельзя пускать в «приличные школы». Кто-то просто отступал на шаг, словно я был каким-то заразным.       Руфус тихо выругался сквозь зубы, но я продолжил:       — В полицейском участке я уже почти ничего не понимал. Состояние аффекта — так потом сказали. Я не помню, как туда попал. В воспоминаниях всплывает только холодная скамья и образ родителей напротив.       Сжимаю челюсть так, что зубы скрипят.       — Им сказали, что это административная ответственность. Штраф.       Пытаюсь расслабиться мышцы, но мне это не не очень-то и удается.       — А потом добавили, что если родители не хотят, чтобы это появилось в моём личном деле… нужно заплатить ещё немного.       Я посмотрел на Руфуса, краем сознания полагая, что он чисто физически не может представить себе подобную ситуацию.       — Таких денег у нас, конечно, не было. Мне бы закрыли все дороги. Ни учёбы, ни нормальной работы — ничего. Ситуацию усугубляло ещё и то, что я — беженец из Вутая.       Тишина повисла плотная, почти ощутимая.       — Вот так, — тихо закончил я. — Один момент злости и вся жизнь могла пойти иначе.       Я ожидал вопросов, оценок, холодного анализа, но Руфус просто крепче сжал мою руку.       — Ты защитил себя, — сказал он негромко. — Но если у вас не было денег, то как эта проблема решилась?       Я усмехнулся. Коротко, почти беззвучно. Не от веселья.       — Никак, — отвечаю честно. — По крайней мере, не так, как надеялись родители.       Я лежал на спине, глядя в потолок, и образы сами выстраивались в голове. Этот день я никогда не забуду. Он перевернул мою жизнь.       — Мама… — я сделал паузу, подбирая формулировку. — Она тогда впервые в жизни встала на колени. Прямо в участке. Держалась за край стола, повторяла, что мы всё вернём, что это был несчастный случай, что я хороший человек. Просила дать отсрочку. Не отменить, просто дать время, чтобы они могли накопить денег.       Руфус тихо выдохнул. Я почувствовал, как он напрягся, как хотел что-то сказать, но всё так же не перебивал.       — Отец ничего не говорил, — продолжил я. — Просто смотрел. Я тогда не сразу понял, почему, но позже до меня дошло: для него это не было чем-то новым. На работе с ним обращались так же. Холодно. С тем же выражением лица, с каким тебе объясняют, что ты всё равно здесь лишний.       Снова сжимаю пальцы, желая почувствовать знакомое напряжение в ладони.       — Мы уже почти смирились, — говорю чуть тише. — Но вдруг в участке появился Вельд.       Это имя повисло в воздухе. Помню, как долгое время произносил его неправильно, с акцентом, с характерными для моего родного языка особенностями. Как же тогда тяжело было выговаривать скопление согласных звуков, не добавляя между ними хотя бы одну гласную… Нет, в этом позоре я точно не признаюсь. По крайней мере сейчас.       — Он не вмешивался сразу. Просто стоял в стороне и слушал, а после задал один-единственный вопрос. Угадаешь, какой?       Я предложил ему определить вопрос Вельда, чтобы самому мысленно отдохнуть от накатившего стресса. Мне нельзя сейчас перенапрягать мышцы, особенно на брюшной полости. Шов и так сильно чешется, а если я вспотею, то зуд станет невыносимым. Отвратительно. Мерзко. Сама по себе рана затягивалась довольно быстро, да и припасенная материя исцеления сыграла свою роль, но врачам приходилось из раза в раз раскрывать её, чтобы промывать. Внутренние органы были повреждены и приходят в порядок они не так быстро, как кожа. Тем не менее, я могу бесконечно долго благодарить судьбу, что не пострадал позвоночник, аорта и нижняя полая вена. А вот неудобства, связанные с повреждением кишечника, мне придётся забыть, как страшный сон…       — Хм… — Руфус чуть нахмурил бровки, пытаясь подобрать в своей светлой головушке какую-то наиболее правдоподобную версию. — Я понял, к чему ты клонишь. Он спросил, будешь ли ты работать на корпорацию?       Тихонько смеюсь. Он-то, конечно, прав, ведь именно Вельд завербовал меня в Шинра, однако даже самые проницательные и отчаянные не будут сразу предлагать нечто подобное.       — Сперва он спросил, правда ли, что я сломал запястье одним движением. Его это впечатлило.       Не без легкой гордости улыбаюсь. На родине физическая подготовка была очень важна, чуть ли не с шести лет каждый из нас тренировался. Не могу назвать себя лучшим, ведь были в этом и более талантливые детишки, но в конечном итоге результат говорил сам за себя.       — Он сказал, что такие люди им… Вам нужны. Что если я смог с лёгкостью повредить лучевую кость, значит, смогу и больше. Работа в Шинра, обучение, закрытый инцидент, чистая репутация. Для родителей — выход. Для меня… выбор без выбора, как ты можешь сперва подумать.       Я замолчал. Комната наполнилась тишиной, нарушаемой только тяжелым дыханием.       — Вот и всё, — добавил я наконец. — В этом и весь секрет моей преданности. Не в идеях и не в проектах. Просто когда тебе однажды дают шанс не утонуть, ты запоминаешь руку, которая тебя вытащила. Разумеется, это не относится к тебе. Тебе я верен по иным причинам и ты их знаешь.       Руфус не ответил сразу, лишь осторожно придвинулся так, чтобы не задеть шов, и уткнулся лбом мне в плечо.       — И всё же, — наконец сказал он глухо, — ты всё ещё пытаешься делать вид, что это было просто рациональное решение. О многом умалчиваешь. И не отвечаешь на мой вопрос о том, что же тебя беспокоит.       Я хмыкнул. Его проницательность не знает границ.       — Помимо этого, ты в принципе спросил о моей жизнь. Едва ли не первый, кто ею поинтересовался.       — Значит, ты не ответишь на мой вопрос?       Пронзительно смотрит на меня своим фирменным взглядом. Только он так может, больше никто. Вернее, лишь его такие прелестные выпрашивающие глазки действуют на меня безотказно. Без шансов на сопротивление. Да я и не хочу, я всегда сдаюсь им без боя.       — Меня напрягает грядущая вутайская война, — говорю почти буднично, словно речь шла не о крови и пепле, а о плохом прогнозе погоды.       Руфус вздрогнул. Я сразу почувствовал, как изменилось его дыхание. Он отвернулся, улёгшись на другой бок, и теперь смотрел в темноту комнаты, избегая моего взгляда. Пауза затянулась.       — Гленн… — начал он и осёкся, словно имя само по себе было занозой. — Он… умел говорить правильные вещи. Давил туда, где болит. На амбиции, на желание быть значимым… Лучше и известнее отца.       Его голос стал ниже и приглушеннее. Хочется обнять его покрепче и прижать к себе, но любое подобное действие мне нужно делать с большо осторожностью. Когда уже шов окончательно затянется?..       — Я позволил собой манипулировать. Какой же я был глупый… как какой-то малолетний дебил.       Я видел это. Всё. Видел, как Гленн ловко подбрасывал ему идеи, как подсовывал красиво упакованную войну под видом судьбы и величия. И чего-то там ещё, это теперь значения не имеет. Не собираюсь упрекать его, что в этой ситуации он оказался ведомым. Это ничего не изменит, да и я не из тех, кто будет повторять «я же тебе говорил».       — Что сделано, то сделано, — говорю спокойно, аккуратно приобняв его одной рукой. — Мне уже доводилось воевать с Родиной. Ради тебя могу сделать это снова.       Он чуть напрягся, снова вздрогнув, явно желая что-то сказать, но я продолжил, не повышая голоса:       — Если ты знаешь себя, но не знаешь врага, за каждую достигнутую тобой победу ты расплатишься поражением.       — Это сказал какой-то вутайский мудрец?       Тихонько смеюсь и бережно проскальзываю второй рукой под его боком, дабы обнять уже так.       — Не исключено.       — Тогда… — он сглотнул. — Чего мне опасаться?       Я придвинулся ближе, так, чтобы не задеть шов, и скользнул кончиками пальцев обеих рук по его рёбрам. Медленно, почти невесомо, едва касаясь.       — Вутай славится скрытностью и внезапностью, — тихо шепчу на ухо, из-за чего Руфус затаил дыхание. — Потеряешь бдительность и…       С этими словами крепче сжимаю его в своих объятиях, продолжая вкрадчиво шептать на ухо. Ощущаю легкую дрожь, пробегающую по его телу. Нет, не от холода. От предвкушения.       — …Вутай захватит тебя.       Прерывисто вздыхает и слегка ёрзает, коснувшись ладонью моих рук.       — Вот так? — шутливо спрашивает, но с той самой интонацией, в которой всегда прячется просьба быть ближе.       Не могу не улыбнуться. Даже сейчас, когда разговор зашёл о войне, Руфус умудрялся переводить его к шалостям. К простому подтверждению, что он здесь, живой, в безопасности. Чуть сильнее сжимаю руки вокруг него, позволяя этому объятию быть ответом.       — Да. Именно так.       Мы давно не были близки в телесном плане. Не потому, что не хотели. Виной всему, как и всегда, была моя рана, будь она проклята! Чувствую себя зверем, попавшим в капкан. Шов напоминает о себе постоянно: тянет, зудит, ноет при любом резком движении. Ни одно положение не казалось достаточно надёжным, ни одна роль не была безопасной. Мы оба это прекрасно понимали. Вот уже больше двух месяцев приходится довольствоваться малым. Руками. Терпением. Контролем.       Выдыхаю с лёгким раздражением, направленое на собственное тело. На свои ладони, испещрённые шрамами, на сухую кожу, на жёсткие пальцы. Работаю я ими хорошо, если можно так выразиться, но прекрасно знаю — ощущения не те. Не такие, как от его рук. Таких ухоженных, тёплых, мягких… Даже несмотря на то, что он порой держит в них оружие.       — Прости, — сказал я почти шёпотом.       — Мм?..       — Я не могу дать тебе того, что ты сейчас хочешь.       Накрывает мою ладонь своей. Легко, ласково и до безумия нежно . Его пальцы медленно скользят по моим, будто изучая каждый шрам, каждый неровный участок кожи.       — Ты слишком много от себя требуешь, — тихонько бормочет. — И слишком мало позволяешь себе расслабляться.       Я хмыкнул.       — Это профессиональная деформация.       — Нет думаю, — возразил он мягко. — Судя по твоему рассказу, ты таким был всегда.       Откидывается чуть назад и его затылок косается моего плеча. Опускаю подбородок ему на макушку, прикрыв глаза. В этот момент ни Мидгар, ни Вутай, ни грядущая война не имели для меня значения. Был только он. Его дыхание, тепло и безграничное доверие. Хрупкое и потому столь ценное.       Снова чуть ёрзает, на сей раз весьма однозначно, давая понять, что он изголодался по моему вниманию. Более яркому и проникновенному, чем ручная работа. Два месяца… Немалый срок и одновременно никакой, в сравнении с мировой историей. Рана доставляет мне уже гораздо меньше дискомфорта, чем раннее, даже почти не болит, только ужасно чешется. Может, всё-таки рискнуть?..       — Доставай из ящика всё, что нам понадобится.       Руфус заметно воодушевился, резко обернувшись ко мне, чуть не заехав локтем по лбу.       — Правда? Мы сделаем это? Ой…       — Если медленно, — произнёс я вполголоса, вовремя уклонившись от его руки. — Достаточно медленно. Думаю, можно.       — Все равно отлично!       Он радостно потянулся к прикроватной тумбочке, взяв оттуда защиту и флакон с вязкой жидкостью. Увидев в его глазах немой вопрос о том, как все это будет происходить, я также молча указал ему вернуться в то положение, в котором мы были недавно. Счастью Руфуса не было предела.       Мы были странно похожи в одном — нам обоим нравилось отдавать контроль во время близости. Для него это было редкой возможностью перестать быть ответственным за всё и всех, позволяя себе быть слабым, нуждающимся и принятым без условий, а для меня — способом исчезнуть. На время перестать быть тем, кто всегда на шаг впереди, кто просчитывает, защищает и убивает при необходимости. Раствориться в чужом дыхании, в чужих руках, в ощущении, что сейчас можно не думать…       Я тихо выдохнул, почти усмехнувшись. Сейчас я как раз буду вести, ведь по-другому, кажется, пока что лучше не пробовать. Осторожно приближаюсь к Руфусу, оставаясь позади него, позволяя своему присутствию ощущаться раньше, чем прикосновение.       — Сам себя подготовишь или доверишь это мне?       — Вот бы вообще обойтись без этого… — досадно вздыхает и нетерпеливо ёрзает.       Не было бы у нас столь длительного перерыва, можно было сразу приступить к делу, но я ни за что не хочу ему навредить. Легонько прихватываю зубами нежную кожу на загривке и руками стягиваю вниз его пижамные брюки.       — Так я или ты?       — Давай я… так будет быстрее, — говорит сбивчиво, проглатывая слоги от нетерпения, и выдержка моя тоже начинает давать сбой.       Бережно скольжу обеими ладонями по груди и прессу, касаясь с собой нежностью и трепетом. Так ему будет легче расслабиться и подготовиться. Надеюсь, он не будет излишне торопиться? В таких делах спешка до добра не доведет.       Пока он тихонько содрогается, работая пальцами, надеваю на себя средство защиты. Можно было бы обойтись и без резины, но я не хочу слишком пачкать простынь. Тоже использую вязкую жидкость на случай того, если вдруг Руфус недостаточно хорошо себя подготовит. Хм, уже руку салфетками вытирает, после сжимая ею простынь.       — Я всё…       — Уверен? — медленно провожу кончиками пальцев меж его ягодиц, как бы проверяя, правда ли он готов.       — Да! Ну давай уже… — ёрзает и издает недовольные капризные звуки, призывая меня уже поскорее начать.       Мне и самому трудно сдерживаться после столь долгого перерыва. Остается надеяться, что Руфус обязательно скажет мне, если ему будет больно или некомфортно. Едва прижимаюсь смазанной головкой в защите к его заднему проходу, как он жадно пытается насадиться сам. Черт… Придется крепко взяться за его бёдра, дабы удерживать от таких порывов.       Вхожу чрезвычайно медленно, аккуратно продвигаясь по миллиметру. Горячо и туго, влажные стенки обхватывают очень-очень плотно, будто ближе уже не может быть... Не знаю, что сводит меня с ума сильнее: то, как он сжимается изнутри, или как проступают мышцы на бледной тонкой шее, которую он выгибает изо всех сил. Легонько прикусываю её, оставляя едва заметный след. Тихий сладкий голосок раздался по комнате. Готов слушать его снова и снова… каждый раз, как первый.       Руфус хрипло стонет, тихонечко и отчаянно, будто изо всех сил стараясь воздержаться от громких звуков, и это почти подводит меня к краю. Но я не хочу, чтобы все заканчивалось так быстро, только начавшись. Особенно после столь долгого перерыва. Он осторожно поворачивает голову в мою сторону. Взгляд слегка расфокусированный, а глаза закатываются от удовольствия. Безумно доверительным жестом тянется к моим губам своими.        — Я... — шепчет лихорадочно. — Я так сильно...       Не договаривая фразу, прикусывает мою нижнюю губу, после зализывая несуществующую рану. Снова отворачивается и тихонько стонет в подушку, сильнее сжимая ладонями простынь. Мне бы тоже сейчас хотелось очутиться на его месте, хорошенько расслабившись и отжавшись порыва, однако когда веду я, мне доводится лицезреть эту до боли приятную картину. Когда он теряется в ощущениях, тает в моих руках, шепчет моё имя…       Не знаю, сколько мы движемся так, в небыстром тягучем ритме, теряясь во времени, пока всё вокруг утрачивает значение.       — Тебе хорошо?..       Спрашиваю хрипло и получаю такой же хриплый ответ.       — Очень... х-хорошо...       В какой-то момент перестает отдаваться неторопливому такту и начинает беспокойно ёрзать, сильнее сжимая ладони в кулаки. Я знаю всё это, очень хорошо знаю. Никто, смею надеяться, не знает его так же хорошо, как я. Обхватываю одной рукой поперек талии сильнее, прижимаясь ближе, а второй аккуратно приподымаю ногу, придерживая под коленом. Его трясет, сотрясает мелкой дрожью, колотит, сводит все мышцы мелкими сладкими судорогами, пока я двигаюсь в нем размеренными неглубокими толчками, самую малость ускорившись, и лихорадочно шепчу: «Давай, сделай это» ему на ухо. И он со временем правда достигает вершины, сдавливая меня так сильно, что это с непривычки почти больно. Конечно, я вознесся вместе с ним, в подобной ситуации иначе и быть не могло.       — Как же я по этому скучал~.. — шепчет непривычно мягко, даже с ноткой кокетства и беззащитности.       Ласково глажу по мягкой щеке, тепло улыбаясь. Его грудь вздымается от частого прерывистого дыхания, взгляд все ещё расфокусирован, а на лице читается чистое блаженство. Готов смотреть на него вечно.       — Это взаимно.       Избавляюсь от защиты и, предварительно вытерев наши тела салфетками, укладываюсь рядом, вновь обнимая его теплое тело со спины. Легонько касаюсь губами его плеча. Скорее жестом, чем поцелуем, как будто проговаривая: ты здесь, ты жив, ты со мной.       Он повернулся, медленно, лениво, и в его взгляде читалось удовлетворение, усталость и то самое доверие, которое нельзя купить ни деньгами, ни властью. Руфус коснулся ладонью моего лица, словно проверяя, не исчез ли я, а потом поцеловал — спокойно, глубоко, без спешки. Поцелуй был тёплым и долгим, таким, после которого не хочется говорить… но он всё же не молчал.       — Скажи, — снова смотрит на меня своим фирменным безотказным взглядом. — Твоё имя… оно настоящее?       Я не удержался от лёгкой усмешки. Додумался же спросить в такой момент. Себе не изменяет, что тут ещё сказать.       — И да, и нет, — отвечаю так же негромко. — Хватит на сегодня откровений.       Хмурится совсем по-детски и чуть подаётся ближе, словно собираясь спорить.       — Эй. Это нечестно. Ты не можешь вот так просто оставить меня без объяснений.       Он фыркнул, будучи явно недовольным, и чуть отвернулся.       — Меньше знаешь — крепче спишь, — продолжил я, осторожно притягивая его обратно к себе. — Не всё сразу, Руфус.       Он немного подулся, ровно столько, чтобы это выглядело скорее мило, чем сердито, а потом вздохнул и, не открывая глаз, сказал:       — Тогда пообещай, что расскажешь утром.       Я кивнул, касаясь губами его виска.       — Обещаю.       Этого оказалось достаточно. Его дыхание вскоре выровнялось, плечи расслабились, и он окончательно позволил себе уснуть. Я ещё какое-то время лежал, прислушиваясь к ночной тишине и ощущению его веса в своих руках, думая о том, как странно и правильно всё сложилось. Закрываю глаза, обнимая его чуть крепче, и впервые за долгое время чувствую полное расслабление. Не только телом, но и душой. С плеч как будто бы гора свалилась. Пожалуй, буду порой говорить о себе почаще.