Nomen est omen

      Стража удивила его. За год на троне он создал репутацию пугающего монарха притом, что ничем действительно жестоким не занимался, и чужаки из простых людей захаживали в его владения редко, тем более если не по поручению какого-то аристократа, а с личными мотивами. Гонец был схвачен в городе, ему сообщили, что тот разыскивает некоего Бакуго Кацуки, кем, вообще-то, был он сам, но никому лишнему не стоило об этом знать. Он похоронил это имя вместе с призраками прошлого, вместе с надеждой на хорошую жизнь и верных друзей. Год назад, на турнире, он одержал победу над всеми претендентами на трон в королевстве, которое было до того крошечным, что никакие из монархов не пошевелились, чтобы прибрать его к своим рукам, оставляя судьбу земель в руках таких смельчаков, как он сам. Не то чтобы Кацуки стремился к власти, но он рос принцем, и это было одно из немногих дел, в которых он был хорош. Народ должен благодарить его за то, что именно он его возглавил, а не какой-то оборванец, который ни манерами, ни приличием не обладает. (Впрочем, сам Бакуго часто забивал на эти правила, но он хотя бы их знал.)       Так что сейчас, спустя год без упоминания своего настоящего имени, он был удивлен, услышав его.       Гонца привели в тронный зал, здесь же сидели придворные. Зал пестрел драгоценными камнями, мебель была инкрустирована золотом, а трон находился на небольшом возвышении. Кацуки сидел, облаченный в длинную белую рубаху, украшенную рубинами, и красный плащ, доходивший до пола, с, возможно, слишком широко для его положения расставленными ногами, корпусом наклонившийся вперед.       — Я должен передать послание Бакуго Кацуки.       Теперь он был уверен, что это не ошибка. Кто-то действительно разыскивал его.       — Это ещё кто? — лениво, растягивая гласные, спрашивает он. — И что за послание?       — К сожалению, это личная информация.       Стражник угрожающе направляет на гонца меч, но у парня, кажется, инстинкт самосохранения на уровне кролика, который ради интереса лезет в пасть к лисе. Кацуки машет стражнику, чтобы тот перестал, и говорит во всеуслышание:       — В мою палату его. — И добавляет гонцу лично: — Пока я здесь король, ты подчиняешься моим приказам, и сейчас я хочу знать, что тебе известно.       Придворные сразу начинают шептаться, пока самый смелый не спрашивает, нужно ли также принести пыточные инструменты. Кацуки во весь рот ухмыляется.       — Справлюсь сам.       Гонца его ухмылка не впечатляет, он выглядит отстранённым, как будто перед тем, как привести сюда, его пару раз стукнули по голове. Возможно, так оно и было.       Хоромы короля тоже не вызывают у парниши восторга, тот просто занимает место у самого входа, полагая, что сесть даже на стул без приглашения ему не позволено. Значит, не идиот. Кацуки решает оставить всё как есть и располагается на стуле сам.       — Допустим, знаю я твоего Бакуго Кацуки, — гонец на этих словах оживляется, — но я знаю и то, что его уже пытались убить. Чем докажешь, что ты здесь с другой целью?       Гонец, недолго думая, констатирует:       — Я без оружия.       — Либо ты был с ним, но его изъяла стража.       — И как же мне его убить, голыми руками? — Скрестивший руки на груди гонец источал скептицизм.       — У твоего жилета может быть потайной отсек с ядом, например, — но Кацуки не планирует доверять первому встречному.       — Тогда можете меня обыскать.       — Давай поступим проще. — Он медлит, гонец вслушивается. — Извини.       На самом деле, обычно перед тем, как кого-то ударить, Кацуки не извинялся, так что гонцу, которому он с силой и быстро зарядил в солнечное сплетение, стоит быть польщенным, но выглядит он вместо этого злым, если вообще можно выглядеть таковым, пока хриплыми вдохами пытаешься вернуть кислород в легкие.       — Значит, будете пытать? — выплюнул гонец.       Бакуго, игнорируя его, думал. Он видел опытных киллеров, те не могли пропустить удар, даже если не были к нему готовы, но вдруг он предусмотрел, что Кацуки подумает так, и строит из себя слабака?       — А если и так? — все же отвечает он. — Будешь терпеливо сносить один удар за вторым?       Если чего киллеры не терпели, так это унижения. Гонец уже был достаточно разозленным, чтобы начать терять концентрацию. Возможно, если он продолжит в том же духе, тот в какой-то момент перехватит его кулак, обнажая свою суть. Ну, либо после этого мероприятия придется звать лекаря, если гонец и правда всего лишь гонец.       — Боюсь, если я нападу в ответ, мне не сносить головы.       Кацуки хмыкает, не подтверждая, но и не отрицая услышанного. Ему не очень нравится идея выбивать из парня правду, но словам он не поверит, а обыскивать рискованно — вдруг тот держит где-то не только яд, но и иглу, которую пропустила стража. Даже ей можно нанести достаточный урон, чтобы сбежать. Так что Кацуки мысленно извиняется перед гонцом во второй раз (вслух он обойдется и разом) и начинает наносить последовательные удары в разные точки тела. Максимум сопротивления, которое он получает, — это согнутые в локтях руки, закрывающие лицо.       — Откуда ты знаешь Бакуго? Может ли он подтвердить, что вы знакомы?       — Я не видел его лично, но у меня есть для него послание. — Голос гонца звучит глухо.       — Почему эта информация только для его ушей? Я, знаешь, могу допытать тебя и до смерти. Неужели твоя смерть стоит меньше, чем эта конфиденциальность?       — Он единственный, кто может мне помочь. А информация слишком опасна в руках врагов Бакуго, которых вы сами упоминали.       Кулак, направлявшийся в живот, останавливается. Гонец недоверчиво и медленно убирает руки от лица, сплевывая кровь.       — То есть это стратегически важная информация, — заключает он, и парень кивает. Он немного пошатывается на ногах (возможно, Кацуки слегка переборщил с силой ударов), и Бакуго кивает на кресло. Гонец, кряхтя, садится. Кацуки почти жаль.       — То, что я дальше тебе скажу, ты будешь держать за зубами, иначе я лично каждый тебе вырву. Понял? — Он угрожающе зыркает на гонца. Тот смотрит на него в ответ, очевидно, не испугавшись такой перспективы. Кацуки начинает думать, что мозги ему отшибло вместе с воздухом из легких.       — Если вы обладаете какой-то информацией по поводу местонахождения Бакуго Кацуки, я буду крайне признателен, если вы ей поделитесь.       — В трёх шагах от тебя.       Гонец приподнимает ранее опущенную голову, впервые за их знакомство выглядя заинтересованным.       — Тут есть тайная дверь? — И тут же хмурится. — Вы держите его в заложниках?       — Я и есть Бакуго Кацуки, тугодум.       Гонец скрещивает руки на груди, в неверии.       — Чем докажете? — разыгрывает он его же карту.       Бакуго скрипит зубами, но отвечает, стараясь игнорировать боль, вызванную этими воспоминаниями.       — Тем, что я знаю, что перед вхождением «принца Бакуго Кацуки», — интонации становятся язвительными, чтобы отвлечь его от того, что он на самом деле испытывает; печаль он предпочел бы не проживать, раз ничего уже не поменять, — на престол всех его друзей поубивали, а тот, кто был пророчен ему в мужья, исчез. Никто не мог защитить его, и он бежал. Вскоре после этого умерли его родители, но он не приехал на их похороны. С тех пор его местонахождение неизвестно, но не думал ли ты, что он мог просто скрываться под другим именем?       Гонец несколько минут молча размышляет, периодически оглядывая его. И наконец решается:       — Твои друзья живы.       Кацуки ненавидит, как вместо привычного раздражения из-за очевидной лжи испытывает надежду, но показывать это первому встречному не собирается и, схватив его за шиворот, шипит:       — Ты понимаешь, кому врешь в лицо?       — Я не вру, я... — Парень запинается, выглядя неуверенным. — Когда я проснулся, в моей голове не было ни моего имени, ни дома, ни друзей, была только эта информация. Я надеялся, что Бакуго Кацуки меня узнает и я вспомню то, что забыл.       — Ну, твою рожу я сегодня увидел впервые.       Гонец поник, но затем, что-то вспомнив, снова деловито заговорил.       — Так вот, твои друзья не мертвы, но и не то чтобы живы. Их заколдовали на вечный сон. Ну, то есть не вечный, раз всё-таки есть средство их разбудить, и, технически, они в каком-то роде живы, раз...       — Хватит бормотать, задрот. Какое это средство? Их разбудить.       — Я не знаю, — сокрушенно отвечает парень.       Тут Кацуки привлекает суматоха за дверью. Судя по звукам, кто-то методично вырубает стражников и скоро доберется до его покоев. Он не связывает это с гонцом, все-таки у него достаточно врагов, желающих не столько прибрать к рукам его трон, сколько публично унизить.       — Быстро, за мной. Тут есть черный ход.       Кацуки не думает о том, почему ему не плевать на этого гонца, который, очевидно, всю полезную информацию уже поведал. Он просто тащит его к двери, о существовании которой не знают даже его слуги. Гонец покорно плетется за ним.       Проходя лазом около кухни, Кацуки узнает, что это нападение было со стороны Мономы Нейто, принца из соседнего королевства, с которым у него были свои счеты. Тот наконец собрал яйца в кулак и решил убить его. Что ж, жаль, что его плану не суждено было сбыться.       Крадучись они пробираются в конюшню. Где бы ни были его друзья, вряд ли до этого места можно дойти пешком. Он позволяет гонцу взять любую лощадь на свой выбор, а себе берет Искру, хорошо обученного скакуна, полюбившегося ему за свой крутой нрав и верность наезднику.       Верхом едут молча. Гонец снова его удивляет: и лощадь выбрал вторую лучшую после Искры, и галопом скачет уверенно. Даже если не киллер, человек он явно интересный.       Лишь когда Кацуки пересекает границы своего королевства, он решает заговорить с гонцом, пока у них привал.       — И где мои друзья? Потому что я точно помню усеянное трупами поле, а не спящих под магией придурков.       — Да, то была иллюзия. Их перенесли, — говорит гонец, — в королевство... — Он замолкает и выглядит... пристыженным? — Все за одного.       Вот как. Значит, паренёк хотел передать информацию и слиться, потому что знал, что идти против Все за одного без войска элитных бойцов — самоубийство. И теперь ему стыдно, потому что Кацуки слиться не может.       — Значит, подорву его.       Гонец снова выглядит заинтересованным.       — Один?       — Ещё пара слов, и прихвачу тебя в качестве приманки.       Гонец замолкает, шевеля извилинами.       — Ты мог бы устроить священное состязание.       — Вызвать его один на один, да. — Это был старый обычай, древнее, чем родители Кацуки, а с них песок сыпался еще до того, как они сказали, что он должен занять свое место на троне. И то, что гонец об этом знает, подозрительно. Либо ему известно больше, чем он говорит, либо он тоже голубых кровей. Информацию об обычаях знати не дают кому-то, кроме престолонаследников. — Я об этом и подумал. Разбить его войско я не смог бы, даже если бы Монома не захватил мой замок.       — Кстати, почему ты так легко сдался?       Кацуки щёлкает его по лбу.       — Не сдался, а стратегически отступил. Когда верну друзей, мы освободим замок. Но честно, мне уже надоело жить в этом однообразии, и тут как раз ты со своими новостями. — Кацуки разминает суставы, вновь натягивая на лицо пугающую ухмылку. — Самое время развлечься с одним вселенским злом.       Все за одного известен как противник Одного за всех, или Всемогущего, самого любимого и почитаемого народом короля вне зависимости от того, ему эти люди подчиняются или нет. Всемогущий правил мудро и справедливо, именно в его королевстве был наименьший уровень преступности, поскольку законы одинаково уважали права вельмож и простых людей и в злодеяниях не было смысла. Но однажды Всемогущий объявил о турнире, победитель которого унаследует его силу и займет место на троне. Кацуки и сам бы отправился туда, не будь он уже престолонаследником. Турнир прошел, победитель перенял силу, и именно в тот день Все за одного напал на королевство Всемогущего, своего давнего врага. Только что получивший силу юнец не совладал с ней и не смог предотвратить гибель Всемогущего. Все за одного захватил королевство, но обладателю силы удалось сбежать. Это было дело пятилетней давности, и с тех пор он нигде не объявился, так что его решили признать мертвым. Наследие Всемогущего было официально утрачено. Народ был в трауре.       Все за одного, в отличие от предыдущего правителя, ценил только тех, кто был искренне ему верен, и те годы запомнились ужасным кровопролитием и попеременно поднимающимися бунтами, которые давили грубой силой и численным преимуществом. Кацуки знал, что Все за одного хочет стать единственным правителем всех земель, и считал дни до того, как тот заявится и в его владения. Но история любит удивлять, и его крахом стал другой человек.       Шигараки, это имя выжжено у него на подкорке. Именно он убил всех его друзей и сжег замок до основания, заставив его бежать. После этого его заметил Все за одного, пригласив под свое начало. Именно поэтому у Кацуки было достаточно причин свести с ним счеты.       Гонец молчал. Кацуки осмотрелся. Судя по обилию красного и синего на флагах, тишине, когда они проезжают мимо домов и хижин, словно люди здесь не любят чужаков, и общей гнетущей атмосфере, они на территории Энджи Тодороки. Раньше здесь правила Рэй, но после замужества власть перешла ее мужу. Кажется, это у них один из сыновей сбежал, чтобы примкнуть к рядам Все за одного. Скандал был настолько громкий, что и до его замка долетели слухи. Впрочем, у супругов Тодороки было еще трое детей, так что за передачу престола кровному наследнику они могли не волноваться.       — Тебя звать-то как? — решает он отвлечься, потому что он лучше съест кило лимонов, чем будет много думать о Тодороки.       — И... — Парень хватается за голову, сгибаясь пополам.       — Эй, — говорит Кацуки слегка обеспокоенно, — не хочешь говорить, и не надо, вот только не разыгрывай тут спектакль.       Гонец, кажется, его не слышит. Он опускается на колени, издавая сдавленные стоны. Кацуки, за неимением лучшей идеи, хлопает его по спине, а рука у него тяжёлая. Парня это немного приводит в чувство.       — Раз первая буква «и», будешь идиот. — Он задумывается. — Деку! Как «неудачник». Как тебе новое имя?       Гонец ещё какое-то время приходит в себя (возможно, теперь и после похлопывания Кацуки), но потом выдыхает.       — Прости, такое происходит каждый раз, когда я пытаюсь что-то выяснить о прошлом.       Кацуки ждёт.       — Деку, значит? Тогда я буду называть тебя Каччан!       Кацуки хочет снова хлопнуть его по спине, профилактически, но тот продолжает:       — В конце концов, я не хочу компрометировать тебя перед теми, кто не знает, что Бакуго Кацуки это ты и что ты жив.       — То есть..?       — Я пойду с тобой! — жизнерадостно отвечает Деку.       — Тебя могут убить, — припечатывает он.       — Ты меня недооцениваешь, — возражает парень.       — Ты гонец, а не воин. Я констатирую факты.       — Почему-то я уверен, что могу за себя постоять.       — В моих покоях ты, тем не менее, упорно доказывал обратное.       — Ты один, что ли, хочешь идти против Все за одного?       Кацуки задумался. Процентов на 50 это была правда. Он привык быть один. С момента, как его друзей заколдовали, а он думал, что они мертвы, прошло два года. Кацуки отвык полагаться на кого-то ещё, даже на придворных, даже на стражу. Все важные дела он решал сам. А спасти друзей точно было таким делом.       Но его интуиция подсказывала, что этот гонец хранит немало секретов, которые могут пригодиться ему в пути. Словно в подтверждение, тот сказал:       — Кроме информации о тебе, в моей голове почему-то есть сведения о всех ныне правящих монархах, которые могут быть тебе полезны. Почему-то я сомневаюсь, что, сидя в замке, ты занимался налаживанием контактов. А раз мы во владениях Энджи Тодороки, следует быть особенно осторожными. Он не любит, когда ему дерзят. Будет лучше, если от твоего лица станет говорить кто-то учтивый вроде меня.       Он был прав. Кацуки считал, что может разобраться с кем угодно, а потому не видел смысла в визитах вежливости, которые тот же Монома оказывал регулярно, и в расшаркивании перед другими монархами.       — Ладно, — проворчал он. — Пойдем вместе. Но сражаться ты не будешь. Чего доброго, умрёшь по дороге.       Деку нахмурился, словно хотел повторить тираду о том, что может за себя постоять, но в последнюю секунду передумал и миролюбиво улыбнулся.       — Не буду сражаться без необходимости.       — Как скажешь, задрот.