Анхель

      Портал не извергал — он выдохнул его в дымный зал, как легкое, выталкивая инородное тело. Анхель рухнул на холодный, отполированный до зеркального блеска пол. Воздух был густым и дымным, пахнущим озоном после грозы и тлением старых фресок. Он поднялся, и эхо его шагов потонуло в гнетущей тишине. Отсюда было слышно, как звенят небеса. Это был не благозвучный хор, а монотонный, высокочастотный гул, впивающийся в сознание, будто миллионы игл одновременно вонзались в барабанные перепонки. Звук был настолько чистым и пронзительным, что вызывал физическую тошноту. Зал был бесконечным рядом из черных колонн, которые, казалось, дышали — их очертания плавали и меняли места, едва он отводил взгляд. Они перестраивались, создавая новые коридоры, замыкая старые проходы, будто ведя его по заранее определенному маршруту. Вдалеке, на грани слуха, проступил шепот, полный холодного презрения: «Явился зря, ты не зван». Шепот исходил отовсюду и ниоткуда одновременно — из трещин в полированном полу, из завитков лепнины, из самой атмосферы этого места. Его взгляд скользил по стенам, где висели полотна, вгоняющие в гипноз. На них были изображены не библейские сцены, а самые потаенные, забытые кошмары живших — лица людей в последний миг перед смертью, невысказанные слова, застывшие в гримасе ужаса, тени несовершенных поступков. Ввергают в гипноз полотна на стенах. Анхель чувствовал, как каждый взгляд на эти картины вытягивает из него частичку собственной памяти, собственных страхов. Лепнина на сводах извивалась причудливыми формами болотных растений, а из теней между колонн доносилась загробная, безысходная музыка — несколько нот, повторяющихся в вечном, бессмысленном цикле. И тогда он увидел их. Миллиарды стеклянных колб. Они свисали с невидимого в дыму купола, как гроздья инфернальных люстр. В каждой — мерцал, пульсируя, неоновый сгусток. Души. Они образовывали призрачный, светящийся путь через весь зал. Так хранятся души под чутким присмотром. Присмотром Хозяина этого места. Того, кто мог спустить сердце чуть ли не под пол в насмешку над самой смертью. Муки от Всадников, которые Анхель пережил на земле, теперь казались ему лишь шутками с щекоткой по сравнению с этим холодным, систематичным ужасом, этим конвейером душ, этой бесконечной коллекцией законсервированных жизней. Его взгляд, отчаянно ища спасения, выхватил из полумрака сияние. Ореол библейских реликвий. В конце зала, на возвышении, стоял своего рода алтарь, уставленный предметами невероятной силы — здесь был и щит, отражающий весь ужас смотрящего в него, и чаша, наполненная то ли светом, то ли тьмой, и свиток с письменами, которые постоянно менялись. И среди них — ту, что искал. Скрижаль, в которую был вложен кинжал Михаила. Тот самый, что он получил в начале пути. И вот скрижаль, из которой видна ее рукоять. Рукоять торчала из каменной плиты, будто ее только что вонзили туда, ожидая его прихода. Мысль об Айви пронзила его острее лезвия: «Я так долго был угнетаем, и вдруг появилась святая». Их сад с цветами был так хрупок, а над ним уже кружилась черная стая. Ее, его святую, обвили тонкие пальцы небытия и вероломно вырвали из их танца. И теперь он, убитый горем скиталец, был здесь, чтобы его отмщения сталь в цель вошла. Каждый шаг по этому залу отзывался в нем воспоминанием о ее улыбке, о тепле ее руки, о том, как ее дыхание смешивалось с его дыханием в их временном убежище от всего мира. Это воспоминание гнало его вперед, придавало силы, когда сама атмосфера Чистилища пыталась раздавить его. «Это апартаменты Смерти, а не проходной двор». Голос прозвучал у него за спиной, тихий и безжизненный, как скрип надгробия. Анхель обернулся. Смерть стояла перед ним. Не с косой, а в длинной мантии, сотканной из теней угасших звезд и последних вздохов умирающих. Ее лицо было лишено черт, лишь бесконечная, спокойная пустота, в которую проваливался взгляд. «Ты осмелел, когда по ветру не развеял прах твой Мор? — продолжала она, и ее слова падали, как капли ледяной воды. — Такие, как ты, не усвоят в умах одного: если кого-то забирают, то забирает сам Саваоф». Ее голос был гладким, не оставляющим зацепок. Она говорила о фараоне, о ловце нежеланных детей, о поэте, впустившем в грудь лукавого. Она напоминала ему, что даже тот, чьим голосом глаголется его история, теперь носит приставку «Лже», ибо осмелился спорить. Она говорила о пире для безумцев, куда ему нет хода. «Иерархия земных разумов, ты над ней паришь, — сказала Смерть, и в ее безликом тоне впервые прозвучала насмешка. — Но то, чем ты обнес свой кругозор — это наклейка лишь». И затем — удар ниже пояса, точный и безжалостный: «Коль выкрадешь Айви, сразу будет нам как мишень она». Это была не угроза. Это был закон. Став вне системы, Айви лишилась бы любой защиты. Она стала бы чужой и для живых, и для мертвых — вечной беглянкой между мирами, мишенью для всех сил мироздания. Но Анхель был глух к логике. В его глазах вспыхнула та самая ярость, что вела его сквозь ад адаптации. Ярость, смешанная с отчаянием и безумной надеждой. Как бы ни так! Он рванулся вперед, не думая о последствиях, не слыша больше ее слов. Его рука выхватила из скрижали кинжал, и в ту же секунду он перекинул через голову Смерти другой артефакт, похищенный им из сокровищницы архангелов. Это был Вечный Факел — убийца Тьмы. Ослепительный свет, не знающий теней, чистый и беспощадный, ударил в мантию Смерти. Он был ей абсолютно чужд, а потому — смертельно опасен. Она вскрикнула — нечеловеческим, пронзительным звуком ломающегося космоса, звуком рвущейся ткани реальности. Пламенем охватилась мантия. И пока она парила в огне, беспомощная и ослепленная светом, не знающим пощады, Анхель вонзил кинжал Михаила прямо в ее разинутую, безликую пасть. Жуткий рев, дрогнули стены чистилища. Все вокруг содрогнулось. Пол под ногами затрещал, черные колонны закачались, словно пьяные. Смерть рухнула, исторгая не кровь, а клубящуюся, густую тьму, которая шипела и извивалась, пытаясь сохранить форму. Анхель стоял над ней, не чувствуя триумфа, лишь ледяную пустоту и щемящее понимание содеянного. «Я не знал, запустив необратимый процесс, во что он превратит мироздания картину в конце». И тогда начался распад. С купола, словно стеклянный дождь, посыпались колбы. Тысячи, миллионы, миллиарды — они лопались, высвобождая заключенные в них души. Светящиеся сгустки энергии метались по залу, сталкивались, сливались, образуя ревущий поток, который устремился в открывшийся портал, возвращаясь в мир живых. Хаос. Ад. Основа мироздания, закон перехода из жизни в смерть, был нарушен. Но одна душа светилась иначе. Теплым, знакомым светом, цветом утреннего неба и спелых колосьев. Она не металась, а тянулась к нему, протягивая руку, и в ее свете он видел ее лицо — Айви. «Это Айви!» Он схватил ее, чувствуя под пальцами не призрачную субстанцию, а твердую, живую плоть, и они, двое изгоев, спасший и спасенная, канули в вихрь портала, в кромешную тьму, оставив за спиной рушащийся миропорядок. Он выиграл битву. Вырвал у самой Смерти свою любовь. Но война за саму реальность только что началась. И он был тем, кто ее развязал, кто обрек миры на хаос, нарушив самый главный закон.