Искорки

— Чего мы куксимся? Как всегда, Чанбин волшебным образом подмечает его настроение. Даже сейчас, в разгар суматохи, когда выступление через пять минут, и настоящее лицо Хёнджина уже прикрыто сценической маской. Как ему это удается — загадка. Чанбин стоит позади его кресла, с серьезной физиономией поправляя кожаный галстук. Новый аутфит прилегает теснее обычного — бедному стаффу не угнаться за его тренировками. Там, за тканью узких штанов и жилетки, легко дорисовывается каждая мышца. У Хёнджина слишком живое воображение. А у Бинни-хёна слишком много достоинств. Ему не требуется ничье одобрение. Он знает, что хорош собой (хоть и не догадывается, насколько). И уверенно смотрит вперед, а не на реакцию других. Хёнджин не может похвастаться тем же. Оторвать глаза от его крепкой фигуры он тоже не может. Так и сидит, стыдливо поглядывая в отражение гримерного зеркала. — Я не куксюсь, просто голодный. — Исправим после концерта. А если серьезно? — Голод это для тебя недостаточно серьезно?! Чанбин прислоняется к спинке его кресла и внимательно глядит сверху вниз. — Ты немного изменился в последнее время, Хёнджин-а. У тебя во взгляде… какая-то застывшая печаль. Она не уходит, даже когда ты смеешься. Расскажешь, в чем дело? Убедившись, что в гримерке больше никого, Хван поворачивается к нему, дует подкрашенные губы и шепчет: — Я видел, как два человека из стаффа зажимаются в подсобке! — И что? — тот усмехается, — Тоже захотелось? — Да. Чанбин удивленно приподнимает брови. — Серьезно? — он тут же хмурится, — Кхм. Вообще, это было довольно рискованно с их стороны. Я бы даже сказал, непрофессионально. Вокруг столько людей. — Вот именно! — Хван взмахивает руками, — Я тоже так хочу! Хочу… чтобы меня распирало от чувств так же сильно. Хочу, чтобы мне было наплевать, что рядом есть люди. Неужели ты сам никогда об этом не думаешь? — О том… чтобы зажиматься с кем-то? — Чанбин задумчиво чешет щеку. — О близости, хён. Я просто хочу… держать кого-то за руку. Зря он разнылся, как капризный ребенок. Сейчас хён от души посмеется над ним, а потом будет подшучивать несколько дней подряд. Но Чанбин не смеется. Только тихонько хмыкает, отводя взгляд. Со стороны коридора звенит шум голосов. Пора.

***

На сцене голова пустеет. Адреналин заводит сердце. Хёнджин танцует, смеется и дурачится, довольный собой. Во время очередной песни наступает момент, когда Чанбин подставляет спину, и Хвану нужно грациозно прилечь на него. Быстрое движение, отрепетированное множество раз. Оно всегда проходит одинаково. Но не сегодня. Потому что Чанбин вдруг… берет его за руку. Всего на секунду. Хёнджин невозмутимо продолжает танец, пряча замешательство под маской. Он раз за разом косит глаза в сторону Чанбина. Но тот сосредоточен на хореографии и совсем не смотрит на него. Хорошо, что тело Хёнджина натренировано до режима автопилота. Иначе он бы позорно распластался посреди сцены, споткнувшись о собственные мысли. По пути обратно Чанбин болтает с Джисоном, как будто ничего особенного не произошло. Но для Хёнджина — еще как произошло. Он сидит в темных очках, отвернувшись к окну, и молчит на протяжении всей дороги домой. Ладонь, которой касался Чанбин, прижата к губам. По коже бегут маленькие теплые искорки.

***

На следующий день Хёнджин снова едет в машине — уже один. Впереди короткая поездка в Париж. Романтичный, волшебный город любви, по улицам которого хочется гулять, держась за руки с… …кем-то. Только с каких пор Хёнджин представляет Чанбина? Какого чёрта тот натворил?! Может, раньше Хван не придал бы этому жесту никакого значения. Они с ребятами постоянно лапают друг друга! Но коснуться его ладони сразу после их разговора? Что это было — дружеская поддержка или… — Ай, хватит! — кричит Хёнджин сам себе, мотая головой. Приходится успокаивать перепуганного водителя. «Все в порядке» — он повторяет несколько раз, быстро и нервно кивая. Конечно, все в порядке. Чанбин просто взял его за руку. А Хёнджин просто немножко тронулся головой.

***

После мероприятия он принимает душ и устало валится на кровать. С его отъезда прошли целые сутки, а Чанбин ничего не писал. Справедливости ради, такой привычки у них никогда и не было. Диалог с Бинни почти пустой — они ведь живут вместе. Всегда могут поговорить, если что. Зато в общем чате сегодня жара — Йени скинул новую обложку с Ёнбоком, и теперь все коллективно обсуждают, какой он секси, когда брюнет. От Чанбина тоже есть реакция — набор эмоджи, вроде как означающий восхищение. Но раз у него телефон в руке, почему он не пишет ему?! Неужели он… не скучает? Неужели не думает каждые две секунды о том, как они взялись за руки? Хёнджин уныло стонет в подушку. Всего пару дней назад Со Чанбин был просто другом, просто коллегой, просто близким человеком, просто… тем, с кем можно от души посмеяться. Тем, кто всегда чувствовал его настроение без слов. Когда он успел стать Чанбином, с которым хочется гулять по Парижу? Хёнджин фантазирует, как дверь в его номер распахивается прямо сейчас. Чанбин приветствует его своей очаровательной улыбкой — «сюрприз, Хёнджин-а!». Они бы вышли на ночную улицу, взяли по мороженому и гуляли вдоль набережных до утра, держась за руки. По возвращении в отель Хван пожаловался бы, что замерз, и тогда… Телефон вибрирует. На экран вылезает сообщение. Бинни-хён: Как Париж? Боже, он написал! Он написал, он написал, он написал! Хёнджин выжидает самые мучительные пять минут на свете, прежде чем ответить. А то Чанбин подумает, чтобы ему заняться нечем, кроме как ждать сообщения от него. Хоть это и правда.

Вы:

Лежу в кровати и смотрю на башню через окно…

Так красиво и романтично…♡♡♡

Вы:

Соскучился по мне, хён?

Он добавляет дурацкий улыбающийся смайлик. Это, конечно, переводится как: «На самом деле соскучился я. Но давай в этом признаешься ты, хорошо?». Сообщения сразу отмечаются как прочитанные. Прикусив губу, Хёнджин кладет телефон перед лицом и принимается ждать. Проходит минута. Еще одна. И еще. Проходит… полчаса. Ответа нет. Хёнджин проклинает все: свою импульсивность, дурацкую мерцающую башню и человека, который придумал мобильные телефоны. Если бы не он, Хван бы сейчас не умирал от позора. Огромный букет кремовых роз, подаренный Cartier, великолепен. Но лучше бы в вазе красовался полевой лютик от Чанбина. Усталость давит на веки. Хёнджин почти засыпает, когда телефон вибрирует снова. Бинни-хён: Если совсем честно. То да. Очень.

***

Судя по горе раскиданных кроссовок, 3RACHA дома в полном составе. Чани-хён недавно упомянул, что компания планирует смену общежитий, и они, скорее всего, распределятся уже по двое. Очень… очень любопытно, кому кто достанется. — Мы кино смотрим, ты с нами? — кричит Джисон из гостиной. Сначала Хёнджин замечает Чана — тот сидит на ближнем краю дивана с пультом в руке. Он широко улыбается ему, хваля фотографии с поездки. Джисон бросает на журнальный стол упаковки со снэками, щелкает выключателем и тоже падает на диван. Дальше всех сидит непривычно тихий и задумчивый Чанбин. Их взгляды встречаются. Он говорит хрипловатое «кхм, привет». Рядом с ним, в самом конце дивана, как раз свободно место. Хёнджин неторопливо занимает его, делая вид, что сердце не вырывается из груди. Чан прибавляет громкости. Яркие картинки мелькают перед глазами. Хёнджин понятия не имеет, что они смотрят. Все, что он видит — это силуэт Чанбина в полумраке справа от себя. Тот неподвижно сидит рядом, сложив руки на груди. Хван честно пытается сфокусироваться на сюжете, но буквы субтитров плывут, а диалоги проходят мимо. А потом кое-что меняется. Ладонь Чанбина оказывается ближе. Он опускает ее на диван тыльной стороной вниз. С абсолютно ровным лицом. Может, он просто устал держать ее на груди. Они до сих пор не обсудили, что тогда произошло. Хёнджин даже не решился ответить на его последнее сообщение. Что бы ни происходило между ними теперь — оно новое и… слишкое хрупкое. Страшно сделать что-то не так. Страшно выставить себя дураком. Джисон с Чаном синхронно, громко смеются. А Чанбин то ли не впечатлен юмором фильма, то ли… Его раскрытая ладонь все еще рядом. Набравшись смелости, Хёнджин опускает свою ладонь поверх, как будто случайно. Чанбин рвано вздыхает. Он переплетает их пальцы, сжимая в крепкий замок. Знакомые искорки танцуют по коже. Ребята слишком увлечены фильмом, чтобы заметить. Но если кто-то из них привстанет или повернется в их сторону… Похоже, Чанбина это совершенно не волнует. Он держит его ладонь так уверенно, будто не планирует отпускать никогда. На том конце дивана снова грохочет шум — Джисон, заряженный вдохновением от сцены из фильма, объясняет Чану новую идею для трека. — Вы мешаете, — севшим голосом ворчит Хёнджин. Он прекрасно знает, зачем говорит это. Если Джисону что-то взбрело в голову, он просто так не успокоится. Поэтому Хан делает именно то, на что Хёнджин рассчитывал — хватает Чана и тащит в сторону другой комнаты, чтобы продолжить обсуждение там. Они остаются вдвоем. Теперь близость Чанбина ощущается сильнее. Нос ловит свежий, мятный аромат их нового геля для душа. Хочется уткнуться лицом в горячую шею, зарыться пальцами в кудрявые, еще немного влажные волосы, хочется заползти к нему на колени, хочется... — Я зайду к тебе в комнату? — тихо спрашивает Чанбин, глядя на экран. И добавляет, еще тише, — Когда все... лягут спать. — Не знаю даже… — сглотнув, шепчет Хёнджин, — Да, Бинни, пожалуйста. Со стороны коридора слышны шаги. Чанбин поднимает его ладонь и быстро прижимает к губам, прежде чем аккуратно отпустить. Горячее дыхание остается на коже. — Промотай, мы все пропустили, — просит Джисон, заваливаясь обратно, — Там было что-то важное? — Вроде нет, — спокойно отвечает Чанбин, складывая руки на груди. Он румяный до кончиков ушей. Хёнджин прячет улыбку в ладони, пылающей от поцелуя. Скорей бы наступила ночь.