Deus Nova

***

Солнечный свет Гейдельберга был особенным — он казался таким же древним и мудрым, как и стены местного университета, он заливал аудитории, в которых когда-то читали лекции великие умы, грел спины двум студентам, не подозревавшим, что им суждено стать одними из последних умов старого человечества. Йохан Шрайк и Клаус Вебер. Они стали неразлучными друзьями с первых пар. Однако, приглядевшись, можно было заметить их коренные различия, если Йохан был кометой — яркой, несдержанной, сжигающей себя в огне идей, то Клаус был надежной гравитацией, удерживающей его на орбите здравого смысла. Йохан мог просидеть три ночи подряд, выводя формулы в своей тетради, на компьютере, а Клаус приходил утром, с бутербродами и кофе, а после, терпеливо разбирался в этом хаосе, находя изъяны в расчетах и пробелы в логике своего Товарища. — Ты снова хочешь перевернуть все с ног на голову, Йохан? — смеялся Клаус, глядя на очередной чертеж в цепочке ДНК, больше похожий на карту звездного неба. — Я хочу понять, почему оно вообще стоит на ногах! — парировал Йохан, его глаза горели фанатичным огнем. — Наш геном — это не священные тексты, Клаус! Это древний, полный ошибок архив, но мне больше нравится слово бочка, заполненная мусором. Возможно, однажды, эти ошибки выйдут нам боком. Этой «ошибкой» стал странный вирус, о котором впервые написали в научных дайджестах где-то на задворках научного общества, просто короткая заметка, о неизвестном патогене, вызывающий резкое отторжение плода у беременных на ранних сроках. Трагично, но не глобально. Ученый мир пожал плечами, даже не заметив этого. Однако, Йохан не пожал, он вырезал ту заметку и приколол ее над своим столом. Позже, рядом с ней появлялись новые — о росте числа выкидышей, о редких случаях бесплодия у молодых женщин. Он строил графики, пытаясь найти закономерность там, где другие видели случайность. — Брось, Йохан, — уговаривал его Клаус, видя, как друг истощает себя. — Это статистическая погрешность. Ты по сути — ищешь черную кошку в темной комнате, где ее никогда не было! — Она там есть, — хрипел Йохан, стиснув зубы. — И она готовится к прыжку на нас, будь уверен. Он пытался говорить об этом на кафедре. Его презентации, где он робко намекал на возможность целенаправленной атаки на репродуктивную функцию вида, все это встречалось вежливым недоумением. «Слишком смелая гипотеза, Шрайк, но недостаточно данных.» — говорили его научные руководители. Для них Йохан стал одним из тех, о ком говорят: «Мальчик, что кричал — волки». Занудство Клауса, казалось Йохану в некотором роде апофеозом этой недоверчивости, а вот слова Йохана, Клаусу казались чистой паранойей. Они сидели в своей любимой забегаловке, пили теплое пиво и спорили до хрипоты. За окном кипела жизнь — люди влюблялись, строили планы, рожали детей. Они и представить не могли, что невидимая гроза, о которой говорит странный студент с факультета генетики, уже набирает силу, что скоро этот вечерний Гейдельбург с его уютными огнями станет призрачным воспоминанием, а их дружба окажется на острие самого страшного выбора, который когда-либо стоял перед человечеством. Тогда, в лучах заходящего солнца, они были просто двумя студентами. Гений и скептик, мечтатель и реалист, они не знали, что будущее уже стучится в дверь, и его стук отдается эхом в тикающих часах их беззаботной юности.

***

Но вот, спустя несколько лет, получив степень и место в исследовательском институте, Йохан столкнулся с проблемой, которую не мог решить с помощью формул, ёе звали Сабрина. Их отношения, начавшиеся в университете с мимолетных улыбок в библиотеке, теперь дали трещину. Сабрина, практикующий врач-педиатр, жила в мире живых, плачущих детей. Йохан же, в свою очередь, все глубже уходил в мир холодных цифр и цепочек ДНК. — Йохан, ты обещал! Хотя бы сегодня вечером без твоих чертовых графиков, формул, предсказаний! — ее голос звучал устало, почти умоляюще, она стояла на пороге его домашнего кабинета, заваленного бумагами. — Я знаю, солнышко, прости… Просто, я, почти, нашел кое-что важное, — он не отрывал взгляда от монитора, где ползли кривые данные статистики по рождаемости. Его «кое-что важное» всегда было важнее ужина при свечах. — Важнее нас? — спросила она тихо, и в ее голосе прозвучала такая боль, что Йохан на секунду отвлекся, но лишь на секунду. — Это важно для всех, Сабрина. Для будущего. — Отрезал Йохан, после чего вернулся к экрану, а Сабрина сжав челюсть, ушла, тихо назвав своего парня бесчувственным. Этим «будущим» стала его первая крупная лекция для студентов-первокурсников, которую доверели лаборанту с огромным будущим, который все больше говорил о какой-то призрачной болезни. Сабрина, не смотря на то, что она была зла, все же пришла его поддержать, и когда Йохан, зажигая аудиторию страстью к генетике, делал паузу, он искал ее глаза в зале. В какой-то момент он подозвал ее к себе, затащил на сцену и обнял за талию, с улыбкой произнес: «Вот видите? Даже любовь — это, в основе своей, химия и притяжение совместимых генов». Зал взорвался смехом и аплодисментами. Кто-то снял это на видео: молодой, красивый гений и его восхищенная невеста, которая вообще то до сих пор злилась на своего парня за его черствость, но в тот момент ее глаза как и у многих горели. Однако, свадьба и счастливая жизнь была растоатана через год. Сначала Сабрина просто почувствовала слабость, потом появился кашель, банальная простуда, думала она и Клаус, но анализы, которые Йохан настойчиво взял сам, показали нечто невообразимое. Вирус, тот самый, о котором он читал в небольших заметках в самом невостребованном журнале. Он мутировал, теперь, атаковал не только плод, но и саму женщину, вызывая стремительный аутоиммунный сбой, чем то схожий со СПИДОМ, но на много заразнее, структура гормонального фона нарушалась и вела в смерти. Йохан стал одержим, он превратил их квартиру в лабораторию, приносил образцы ее крови, тканей, умолял коллег о помощи, рыскал по базам данных, ища слабое место патогена, пока Сабрина слабела день ото дня. Он был уверен, что его разум, спасший столько гипотетических будущих, сможет спасти одно-единственное, настоящее, что у него было.

***

Но не смог. Йохан сидел у ее кровати в полутемной комнате, беззвучно сжимая ее уже холодную руку. Экран монитора, на котором еще утром пульсировали кривые ее жизненных показателей, теперь показывал одну линию. Никакие формулы, никакие гениальные озарения не смогли остановить ход вещей. Дверь скрипнула. В комнату вошел Клаус. Он не говорил ни слова. Он просто подошел и положил руку на плечо друга, замершего в немом оцепенении. В тишине комнаты, пахнущей лекарствами и смертью, пищал только манитор кардиограммы, который разрывал сознание. В тот вечер умерла не только Сабрина. Вместе с ней умерла последняя частичка веры Йохана Шрайка в то, что старое человечество заслуживает спасения. Он поднял голову и встретился взглядом с Клаусом. В его глазах не было слез, только ледяная, беспощадная ясность и цель. — Я был прав, — прошептал он, и его голос прозвучал как скрежет металла. — И теперь я буду делать все, чтобы остановить это.

***

Комната была погружена в сизую дымку. За окном дождливый берлинский вечер догорал, как спичка, отражаясь в лужах на асфальте. Йохан Шрайк сидел у стола, заваленного папками с пометками «Отклонено» и «Недостаточно доказательств». Пальцы его были желты от никотина, пепельница переполнена окурками. Он затянулся очередной сигаретой, глядя на хаотичные формулы на листе перед ним. Они были правильными, он в этом не сомневался, но научный мир счел их безумием. Тихий стук в дверь вывел его из оцепенения. Йохан не ответил, а стук повторился, уже настойчивее. — Йохан?! Я знаю, что ты там. Открывай, ты знаешь, что это я. Голос Клауса, старого товарища, такого же ученого, но сумевшего остаться в лоне «приличной» науки, по крайней мере так думали те черти, что заведовали кафедрой. Йохан с трудом поднялся и отпер дверь. Комната, где умерла Сабина была заколочена намертво. Клаус, щеголеватый в своем неизменном пиджаке, сморщился от едкого воздуха, и бросив взгляд на заколоченную дверь, отвел от нее взгляд, и продолжил уже другим тоном: — Господи, тут можно резать воздух ножом, как сыр. Можно войти, или ты решил завершить эксперимент по самоуничтожению себя асфиксией? Йохан молча отступил, пропуская его. Клаус, не снимая пальто, отодвинул стопку книг и сел на стул, стараясь не обращать внимания на работы с пометками «Отклонено». — О тебе ходят слухи, — начал он, глядя на Йохана. — Говорят, ты совсем выжил из ума… Я понимаю, что… — Ты нихуя не понимаешь, а слухи отстают от жизни, — хрипло ответил Йохан, затушив сигарету и тут же закуривая новую. — Я уже перешел на стадию безразличного тления. Это более экономично, как по мне. Теперь выкладывай, какого хрена ты приперся? — Брось, Йохан. Это же просто неудача, отклонение теории — это не конец света. — Нет, — резко парировал Йохан. Его глаза, уставшие за долгие ночи за микроскопом, вспыхнули. — Конец света — это то, что моя теория как раз и предсказывает. Медленный, незаметный и абсолютно неизбежный. Они не отвергли меня, Клаус, они отвергли диагноз. Словно врача, который принес плохие вести, всегда убивают первым, или выгоняют из больницы. Ты знаешь, что я прав. Он прошелся по комнате, сгребая рукой бумаги с дивана, после чего сел на него, ударяя лодонью по кондырю, от чего Клаус вздрогнул, он невольно снова посмотрел на заколоченную комнату. — Они хотят лечить рак аспирином! Говорят о бессмертии, редактировании генов, когда наш, ебучий, фундамент рушится! Мы не эволюционируем, мы разлагаемся изнутри. Мутации, которые мы считали нейтральными, они как ржавчина, они разъедают самую основу, с каждым поколением — тише, незаметнее. — И что? — спокойно спросил Клаус. — Ты составил блестящий некролог для человечества. Поздравляю, а что дальше? Ты будешь сидеть здесь, в этой прокуренной клетке, и с удовлетворением ждать, когда твой прогноз сбудется? — А что я еще могу сделать? Кричать на улицах? Меня уже выставили сумасшедшим! Особенно, после ее ухода. — Ты можешь бороться! — Клаус встал, его голос зазвучал тверже, но с ноткой грусти, ведь он тоже знал Сабрину. — Собери новые данные, пересмотри методы, найди другой подход! Ты же ученый, черт возьми, а не пророк апокалипсиса! Йохан горько рассмеялся. — Ученый? Ученому нужны лаборатории, финансирование, коллеги. У меня ничего этого нет, есть только эта квартира и уверенность, что я прав, и это знание — самое бесполезное и тяжелое на свете. Клаус подошел к нему ближе, вытащив сигарету из ее рук и затушил в пепельнице, после чего серьезно посмотрел на парня, который был похож на труп, который умерал второй раз. Нужно было его вывести из себя, сделать так, чтобы он понял, что нужно бороться! — Я помню парня, который сутками мог сидеть у бакто-камеры, микроскопа, радуясь простому делению клетки! Который верил, что наука спасет человечество и наш прогнивший мир! Куда он делся черт побери?! Блядь! Ее смерть, не конец, ты должен это понять, встань наконец и сразись с этой напастью! Ведь ты мой друг! — Он посмотрел данным в глаза и увидел там пустоту, — прошептал Йохан, отводя взгляд. — Я не хочу их гибели, Клаус, тех людей, что уже болеют, жалею их, каждого, и больше всего тех, кто будет после, ведь она научила меня этому, а ведь они даже не понимают, почему все начнет рушится. — Тогда не сдавайся, — тихо сказал Клаус. — Если ты действительно любил ее, и любишь человечество, не лишай их шанса, даже самого призрачного. Поезжай со мной завтра в институт, в Гамбург. Я постараюсь выбить для тебя лабораторию. Йохан ничего не ответил, он снова посмотрел в окно, на огни города, на тысячи жизней, которые, как он знал, несут в себе семена упадка, но в его молчании уже не было только отчаяние, была усталая, израненная надежда, он медленно потушил сигарету вновь начатую сигарету о диван, смотря прямо на Клауса.

***

Следующее утро застало Йохана на вокзале. В ушах стоял гулкий треск аппарата в той комнате, где умерла Сабрина. Ему казалось, он до сих пор чувствует на пальцах восковой холод ее руки. Слова Клауса, его друга, его единственного человека, что помогал ему не сойти с ума, о том, что «нужно бороться», сидели в мозгу занозой. Не смотря на то, что он не верил в успех, но сдаться сейчас — значило признать, что Клаус со своим наивным оптимизмом прав, а он, Йохан, со своей пророческой тоской — ошибался, ему так бы хотелось верить, но нужно иметь силы, и, главное, возможноть проверить все лично. Потому, когда Клаус сказал, что договорился с лабораторией, позвонив ему утром, он немедленно направился на берлинский вокзал, чтобы отправиться в Гамбург. Лаборатория в Гамбургском университете встретила его стерильным холодом, который гармонировал с его холодом внутри. Коллеги по научному цеху избегали взглядов — он был прокаженным, предсказывающий смерть их вида, они были наслышаны о его апокалиптических предсказаниях, и все крутили пальцами у виска, даже если и есть смертность, то она всегда в пределах погрешности, учитывая размеры населения планеты. Техники, которых он встречал, наоборот, здоровались сдержанно, но с меньшей долей скепсиса, чем непосредственные генетики, Клаус не обманул, ему дали то, за чем он приехал: уголок с доступом к закрытым базам данных — геномным картам сотен тысяч людей. Именно к той самой масштабной выборке, которой ему не хватало, когда его осмеяли. Йохан можно сказать исчез из виду людей, его коллег по научному ремеслу. Он не выходил из лаборатории семь дней, спал небольшими урывками на походной раскладушке, что ему притащил Клаус, питался бутербродами, которые, опять-таки, ему исправно приносил верный Клаус, поддерживая друга, при этом, он сам работал над другим проектом, не встревая в работу друга. Воздух наполнялся запахом старого, засохшего кофе, пота и сигарет, которые Йохан исправно курил прямо в вытяжку, дабы не сработала система пожаротушения. Экран компьютера пылал циферблатами статистики, он искал не подтверждение своей теории — он отчаянно, как утопающий, искал дно, за которое можно было бы зацепиться, чтобы опровергнуть ее, найти хотя бы одну чертову ошибку, любую ошибку, дабы опровергнуть свои же теории. Однако, дна не было. Данные были безжалостны. Шрайк видел, как вредные мутации, которые раньше отсекались естественным отбором, теперь благополучно передавались дальше, а при помощи вируса становились сильнее и убивали носителя. Медицина, спасая каждого, совершала тихую генетическую катастрофу. А носители сильных генов, те, кто мог бы стать локомотивом вида, ограничивались одним ребенком. Их гены растворялись в море посредственности. Человечество, победив природу, отменило главный закон — закон качества. Йохан не считал это злой волей судьбы, а страшной по последствиям расхлябанность, которую допустил человек. Нет, Йохан не считал, что нужно истреблять плохие гены, их нужно вырезать, но человечество и сама социальная природа говорила о том, что вмешательство в геном — табу. От того последствия получаться плачевными, как и с его Сабиной. На восьмой день, на рассвете Йохан откинулся на спинку стула. Перед ним на мониторе была итоговая симуляция. Кривая регресса уходила вглубь веков. Результат был ошеломляющим: в среднем человеческий геном возвращался к состоянию шеститысячелетней давности. К эпохе, когда выживал сильнейший ценой чудовищной смертности. Тогда это был двигатель прогресса, сейчас, при обладании технологиями сравнимыми с божественными, — рецепт самоуничтожения. Он подошел к окну, внизу люди спешили на работу, строили планы, они не знали, что несут в себе древнюю, пробуждающуюся болезнь — биологическую усталость вида. В дверь постучали. Йохан не обернулся. Вошел Клаус, его лицо было мрачным, словно он тоже потерпел сокрушительную неудачу в своих исследованиях. — Ну что? Нашел свое опровержение? — спросил он без предисловий, опираясь о стол и заглядывая в компьютер. — Нет, — тихо ответил Йохан. — Нашел эпитафию нашего конца. В этот момент дверь распахнулась снова. В лабораторию вошел незнакомец — высокий, с безупречной осанкой, в дорогом пальто. Его взгляд был тяжелым и оценивающим. За ним робко жался молодой лаборант с бумагами. — Доктор Йохан Шрайк? — произнес незнакомец. Его голос был низким и властным. — Меня зовут Ерген фон Хаус. Я представляю фонд, который интересуется вашими… тревожными выводами. Мы прочитали ваши ранние работы. И считаем, что вашим исследованиям необходима серьезная поддержка. Йохан медленно повернулся. Его глаза, красные от бессонницы, встретились с холодным взглядом фон Хауса. В воздухе повисло напряжение. — Ваш фонд опоздал, герр Хаус, — цинично усмехнулся Йохан. — Выводы уже сделаны. Человечество как биологический вид обречено. Процесс необратим. — Обратимое и необратимое — вопрос ресурсов и воли, доктор, — парировал Ерген, его губы тронула чуть заметная улыбка. Он обвел взглядом заваленную распечатками лабораторию, остановившись на Клаусе, который молча наблюдал за разговором. — Мне кажется, вы с коллегой исчерпали личные возможности. Позвольте мне предоставить вам новые. Позвольте мне помочь вам не хоронить вид, а… переоснастить его. Йохан и Клаус переглянулись. Впервые за долгие дни в глазах Йохана, помимо усталости и отчаяния, мелькнула искра чего-то нового. Не надежды, какая могла быть тут надежда? Но интереса, интереса ученого, возможно, безумного, которому готовы были дать все, лишь бы тот работал. Йохан был непротив, он считал, что он сможет справиться со всем, что ему готовит этот сраный мир. Если человек сам себя захотел уничтожить, он будет полицейским, который его остановит. Ерген покинул их, сказав, что на решение всех вопросов уйдет ровно месяц, или чуть больше в зависимости от того, скольких людей он убедит, но он заверил, что Йохан поймет, когда его час пробьет и он встанет у руля.

***

Он ушёл из лаборатории, не попрощавшись с Клаусом, ибо Йохан считал это излишным, слова ничему не помогут, в борьбе со временем ожидания. Когда на следующий день он представил новые данные по исследованию, он увидел совсем другую картину: Научный совет молчаливо кивал, их усталые и боязливые глаза говорили обо всем. Они понимали то, что Йохан мог быть прав, но что они могут сделать? Они часть Европейской цивилизации, сказать о том, что человечество изжило себя и нужно искать решение, будет значить то же смое, если они скажут, что евгеника это здорово, в их то прогрессивном обществе. Они не спорил, признавали долю правды в словах молодого ума, но признать публично — значило обрушить хрупкий мир всего спящего в неведение человечества, разрушить их замки из песка о том, что медицина сможет спасти их. В кармане пальто жгло визитку, которую оставил Ерген фон Хаус. Фонд «Прогресс», слова того дня после окончания работы звенели в ушах: «Дайте мне месяц. Мои каналы… донесут смысл до нужных умов, а если они не послушают, то я буду действовать иначе…». Йохан цинично хмыкнул тогда, теперь же он понимал — «иначе» означало через страх. Йохан провёл следующий месяц в своей квартире, в ещё более густом плену безысходности, которое было отравлено томительным ожиданием, что не могло не нервировать его. По чертовому ящику и ноутбуку — бесконечные ток-шоу, споры политиков, реклама новых гаджетов. Шум сумасшедшего пира на кануне чумы, Йохан иронично сравнивал этот период с тем, что был когда-то давно, но тогда Черная смерть унесла не все жизни, их случай мог привести к смерти всего вида. В каждой передаче новостей, сообщений в соц сетях он подсознательно искал признак — малейшую трещину в стене отрицания, которую в тот момент пробивал фон Хаус, но всё было тихо, слишком тихо. А потом на экранах появилась она, робкие потуги, но без паники, скупые сводки о неизвестном патогене с высокой летальностьб, затем — оглушительная деталь, что поразила всех, но не Йохана, он знал об этом с самого начала: болезнь изберательно атаковала женщин, сначала старых дам, потом девочек-подростков, мододых девушек, а в конце и женщин репродуктивного возраста. Вирус заставлял имунную систему убивать носителя, вирус получил название «Афродита», красивое имя богини с исходом всего человечества. Смерть наступала за три-четыре дня, после заражения и инкубационного периода в неделю. Мир замер в ужасе. Люди впадали в панику, в особенности там, где уже было жарко, например Ирак, или страны ближнего востока. Паника и беспорядки поглотили часть мира, а другая часть сударажно стала работать на то, чтобы спасти хотя бы свою страну. Звонок раздался глубокой ночью, а Йохан его словно ждал, принимая вызов с тремя символами государственного ведомства. — Шрайк? — голос в трубке был официальным, но с дрожью, которую не скрыть. — Говорит министерство здравоохранения. Ваш доступ к архивам и всем научным ресурсам восстановлен. Вам предаставлен полный карт-бланш. Что вам нужно? Йохан медленно выдохнул струйку дыма в темноту комнаты. Он смотрел на экран телевизора, где мигали заголовки о конце света и людях что говорят покаится перед наступлением страшного суда. В итоге — месяц ожидания, а столько времени потеряно, но это не умоляло тихой работы Ергена, но даже с этим цена простоя была крайне высока. — Мне нужна лаборатория уровня BSL-4, — его собственный голос прозвучал металлически-ровно. — Команда вирусологов, генетиков, которых я сам выберу, а так же срочный доступ к образцам тканей погибших, и, желательно, собственный комплекс. — Будет сделано. Да поможет вам бог. Он положил трубку, он потер глаза, слова о боге звучали с такой надеждой, что Йохан захотел пробить свое лицо ладонью. Почти сразу же в дверь постучали, это был Клаус, он стоял на пороге, осунувшийся, с красными от бессонницы глазами. Он молчал пару минут, просто глядя на Йохана, но заговорил, когда Йохан прокашлялся: — Ты видел? — наконец выдохнул он. Йохан кивнул и подошёл к столу, взял папку со своей старой, осмеянной работой и протянул её Клаусу. На обложке уже красовался логотип фонда «Прогресс», Ерген был решителен, и это было действительно хорошо, человек понимал цену времени. — Они дали мне зелёный свет, — произнес Йохан. — Теперь, когда настал злоебучий апокалипсис как в книжках. Апокалипсис, который они так боялись признать, уже не стучит, а ломится в нашу чертову дверь, Клаус. Времени в обрез, нам нужно торопиться. В его голосе не было торжества, не было даже горького «я же говорил», была лишь бесконечная, леденящая усталость, словно каменщика, которому приказали чинить стену или копать сраную шахту, когда она уже рухнула и похоронила под обломками тысячи жизней. Он был прав с самого начала, еще до смерти Сабины, до всего этого ужаса, и вот, цена этой правды оказалась чудовищной. Ему наконец-то дали шанс что-то исправить, но спасать приходилось уже не будущее, а жалкие обломки настоящего, и он, черт возьми, боялся, что единственным результатом его работы станет не спасение, а лишь акт официального вскрытия, подтверждающий его самую страшную теорию.

***

Комплекс «Вальгалла» еще пах свежей краской и неким подобием надежды, Йохан был рад, что Ерген так постарался, что федеральное правительство в кратчайшие сроки смогло предоставить им лабораторию. Из разговора с Ергеном, Йохан узнал, что данный комплекс с четырьмя уровнями безопасности строился уже давно на деньги фонда «Прогресс», а Йохан лишь добавил последний штрих своими наработками по поводу устройства комплекса. Здесь, по словам Йохана и надеждам всего человечества должна родится панацея. — Шрайк, как тебе? Впечатляет наша скорость? Я потратил немало средств на это, — голос Ергена фон Хауса, раздавшийся из громкоговорителя, из-за стекла, был ровным, но в нем чувствовалось удовлетворение собственника, наблюдающего за удачной инвестицией, по крайней мере он сам старался так думать, чтобы не впасть в отчаяние, которое царило в мире. Он не заходил внутрь, соблюдая протокол, но его властный взгляд скользил по блестящему оборудованию. Йохан, не отрываясь от микроскопа, лишь кивнул, а рядом с ним, затаив дыхание, стоял молодой лаборант с густой шевелюрой черного цвета и горящими от амбиций глазами — Юлиус Штрайхер. Он ловил каждое слово Йохана, каждый жест, смотря на него со смесью страха и обожания. — Здесь, — Йохан отодвинулся, давая Юлиусу взглянуть в окуляр микроскопа. — Видишь эти белковые шипы? Это ключ, мы пытаемся создать «ложную мишень», антитело, которое будет связываться с рецептором, не давая вирусу атаковать клетку, запиши пока результаты. Юлиус, стараясь казаться спокойным, кивнул, хотя его сердце билось как у птицы. Для него, вчерашнего студента, быть допущенным к такой работе было сродни посвящению в рыцари. Йохан же отошел, проверяя на компьютере схему белковой структуры в мертом человеке, какой-то девушки. Юлиус записывая результаты, немного неловкий в костюме защиты повернулся к своему ментору. — Мы создадим вакцину, герр Шрайк? — спросил он, и в его голосе звучала неподдельная вера. Йохан встретился взглядом с Ергеном через защитное стекло. Взгляды их пересеклись на мгновение — взгляд ученого, видевшего лишь биологическую головоломку, и взгляд политика, видевшего инструмент грядущего порядка, который он сможет принести, став спасителем нации. — Мы создадим то, что обязаны создать, — уклончиво ответил Йохан. — Пока что — мы изучаем врага. Ерген одобрительно кивнул и удалился из лаборатори, он увидел, что команда начала работать, этого было достаточно, особенно в той ситуации в которой они оказались. Юлиус же продолжил работу с удесятеренной энергией. В ту ночь им казалось, что будущее еще можно спасти старыми, добрыми методами. Они могли считаться богами в своей стеклянной башне, державшими на кончиках пипеток жизнь миллионов, и Йохан наивно предполагал, что он сможет добиться успеха.

Несколько лет спустя

Иллюзия контроля рассыпалась, как песочный замок перед приливом. «Афродита» оказалась не врагом, с которым можно бороться, договориться, да даже просто отсрочить нападение, этот проклятый вирус был словно стихия. Он мутировал с чудовищной скоростью: воздушно-капельный путь сменился на более коварный — контактный и, что самое ужасное, водный. Патоген научился выживать в системах водоснабжения, превращая каждый глоток воды из-под крана в лотерею со смертельным исходом. Комплекс перешел на внутреннее потребление, Йохан распорядился сделать скважины, комплекс полностью был отрезан от мира, в него поставаляли еду, и то в основном консервированную, сделанную несколько лет назад, дабы минимизировать любые проявления патогена. Ученые перешли на спартанские условия, лишь раз в несколько месяцев ученые, что не могли терпеть замкнутость и работу на износ, уходили из комплекса, а их место занимали прворенные десятки раз лаборанты и ученые. Люди же заражались, просто помыв руки. Покупая овощи, промытые зараженной водой. Выпив кофе в кафе. Мир погрузился в параноидальный страх перед обыденностью. Маски и перчатки стали второй кожей, а доверие к ближнему — роскошью, которое предать можно было и не зная. Клаус вошел в кабинет Йохана, который сидел за столом, забравшись пальцами в волосы, сжимая их, чуть ли не выдерая, он был в отчаянье, последние испытания были провальными, даже в стирильных условиях четвертого уровня, патоген менялся, он рекомбенировал сам себя, используя простейшие организмы, что обитали в стирильной обстановке. Йохан уже тогда понял, что это не природный вирус, но это уже не имело значения, этот вирус вырвался и уже выкашивал сотни тысяч людей. Клаус прокашлялся, смотря на друга. Мужчина был слишком измотан, он смотрел на друго виновато и… устало. — Йохан, мне позвонил отце, моя мать умерла, а сестра находится на грани смерти, прости за мое бегство, но я должен помогать людям, я не могу сидеть сложа руки… — Произнес Клаус, опуская голову. — Сложа руки?! Черт бы тебя побрал! Так работай! Старайся как эти парни, что не щадят себя! Какого хрена ты сдался?! — Рыкнул Йохан, сбрасывая со стола пачки отбракованных исследований. — Ты сам знаешь! В отличие от тебя, у меня есть о ком заботиться! — После этих слов Клаус осекся, прикрыв рот рукой, он не хотел говорить этого, но из-за усталости и недоедания, он вышел из себя. Йохан посмотрел на друга горько, после чего закурил, и отвернулся в кресле от него, смотря через окно на закат. — Уходи к чертовой матери. Если ты заразишься и умрешь… Я тебя не прощу, понял? И ты не прав, у меня есть кого защищать — людей этой страны, мира, и самое главное тебя, идиот, того кто остался у меня. Клаус не ответил, он сжал челюсть, понимая, что, возможно, это их последний раз, когда они видятся. Друг подошел к столу, уложив на него листок на котором было заявление об уходе. Йохан даже не смотрел, махнув рукой, и друг закусив губу до крови покинул комплекс. Клаус не был женщиной, на которых вирус был нацелен изначально, но ученого зараза не обошла стороной. «Афродита», пройдя через миллионы носителей, изменилась. Ее новая мутация уже не так эффективно убивала женщин — их численность уже была достаточно низкая. Теперь же вирус стал добивать ослабленных: пожилых, больных, тех, чья иммунная система была подорвана стрессом, недоедание, хроническими плохими привычками, и плохой генетикой. Клаус, ушедший из комплекса стал работать врачом в зоне карантина на Рейне, он работал в больнице, где трупы и больных складывали прямо в коридорах, там умерла его сестра, а затем и его отец, Клаус пытался помочь всем, он использовал разные способы, привлекая разнообразные способы лечения. В таких условиях, он был идеальной мишенью для вируса. Он не заразился от пациента, заразился выпив воды из кулера, в который кто-то заправил зараженную бутыль, затем прогрессирующая пневмония, которую было нечем лечить, и за ней смерть. Нелепо, бездарно, не героическая смерть в эпицентре эпидемии, а случайная гибель в захолустном, вымирающем городе на Рейне. Когда Йохан получил известие, он стоял в той самой лаборатории, где когда-то они с Юлиусом надеялись создать вакцину, теперь, здесь кипела работа над другим проектом. Йохан отмел все типы вакцины, не было способа преодолеть такую быструю мутацию вируса, тут родился проект «Деус Нова». Он посмотрел на пробирку с мутной жидкостью — прототипом сыворотки, которая должна была не вылечить человека, а пересобрать его, сделать невидимым, невосприимчивым к вирусу. Йохан вышел на балкон, закуривая сигарету. Ему было горько, слишком тяжело на сердце, последний человек, которого он сам отпустил, погиб. — Придурок, придурок, ты чертов идиот. — Шептал Йохан, опираясь на перила, сжимая между пальцев тлеющую сигарету, на которую упала горючая слезы. — Я же сказал, что не прощу тебя… Он знал с самого начала, что будет прав, но чтобы все повернулось именно так, для него было сродни удару ножом в сердце. Спасать было нечего, можно было только построить заново, и цена этого знания равнялась жизни его лучшего друга. Цифры на графиках обрели плоть и кровь. Йохан считал это символической кровью Клауса. С этого момента Йохан Шрайк умер. Остался только его двойник, машина из плоти и крови, которая поставила цель и стала работать еще усерднее. Он не хоронил Клауса, даже не собирался покидать комплекс. Этим занялись другие, люди о которых Йохан даже не слышал. Он заперся в главной лаборатории и погрузился в работу с такой исступленной яростью, что это пугало окружающих. Сон, еда, отдых — все это было вычеркнуто. Работа, пока не отключался, еда только когда ему ее практически насильно впихивали. Его можно было представить как реактор, работающий на распаде собственной души и тела. Именно в эти дни новый полноценный ученый Юлиус Штрайхер, молодой, но невероятно одаренный биолог стал все больше проводить времени в главной лаборатории, он помнил времена своего лаборантства, и хотел стать частью нового проекта. Он наблюдал за Йоханом не с жалостью или прежней восторженностью, а с холодным, аналитическим интересом. В его глазах предстал не сломанный человек, а фактически чистая сила воли, неограниченную более сантиментами, и потому это его завораживало. Юлиус начал подходить с расчетливыми вопросами, стараясь стать полезным, стать тем, кого Йохан заметит. Но больше всех волновался юный лаборант Шарль Фуше. Француз с грустными глазами, который смотрел на Йохана с обожанием и теперь — с животным страхом. Шарль видел, как гаснет его кумир. Он тихо подкладывал ему на стол бутерброды, даже пытался насильно кормить, но Йохан его игнорировал. Он пытался брать на себя часть рутинных расчетов, робко предлагая: «Герр Шрайк, я могу это сделать, вам нужно отдохнуть». В ответ он получал лишь ледяное: «Не мешай». Однажды ночью Шарль застал Йохана спящим за клавиатурой в его кабинете, его лицо было мокрым от слез, которые он никогда не признал бы наяву. Шарль не решился его разбудить. Он просто накинул на его плечи плед с диванчика, на котором и спал ученый, и ушел, чувствуя себя беспомощным. Йохан же работал, как заведенный, каждый день, каждый час. Он хоронил свое прошлое, свою боль, своих друзей в километрах распечаток и гигабайтах данных. Возможно, где-то в глубине его ледяного сознания зрели новые чертежи по созданию нового вида. Если ты не можешь починить то, что сломано, попробуй создать, верно?

***

Комплекс «Вальгалла» спустя два года после смерти Клауса больше походил на склеп, чем на научный центр. Воздух был густым от отчаяния и едкого запаха дезинфектанта. На стенах во многих отсеках лаборатории висели графики, где кривые выживаемости подопытных животных упрямо ползли вниз, пересекая роковую красную линию. Эксперементы над трупами людей не давали нужных, положительных результатов. Йохан Шрайк стоял перед стеклянной клеткой, внутри которой металось, издавая хриплые звуки, существо, лишь отдаленно напоминавшее примата. Результат 47-й попытки, которая снова была неудачной. Он сжал кулаки, чувствуя, как знакомое лезвие вины вонзается ему в глотку. Он был не богом-творцом, скорее был мальчишкой, который играл с огнем в пороховом погребе корабля под названием человечество. Примат в клетке забился сильнее, и начал блевать собственными органами, а Йохан закурил — Процент нестабильности запредельный, — его собственный голос прозвучал слишком хрипло, особенно после затяжки. — Сорок пять процентов успеха. Пятьдесят пять — мучительная смерть. — Он кивнул на клетку. — Мы не имеем права проводить эксперементы на людях, правительство нам не простит. — Мы не имеем права медлить, герр Йохан. Население земли уже сократилось с 7,5 миллиардов до 4,6, это слишком быстрое снижение численности. Он обернулся, за ним стояли двое. Слова пренадлежали именно молодому лаборанту-французу Шарлю, его глаза, всегда поленные робким восхищением, сейчас были серьезны и не по-юношески тверды, а так же Юлиус Штрайхер, его правая рука, чья мощная фигура выражала не просто согласие, а готовность к действию. За ними стояли еще десяток молодых ученых и лаборантов. — Люди вымирают, — тихо продолжил Шарль. — Каждый день. Те сорок пять процентов… это ведь шанс? Лучше, чем ноль… Если мы не сможем провести эксперемент на людях… то у нас не будет больше шансов — Это русская рулетка с барабаном в котором нет одной пули! — взорвался Йохан, впервые за долгие месяцы дав волю эмоциям. — Я не могу… я не буду убивать вас своих сотрудников! Я ненавижу этику, но если вы умрете, вы все, то я не смогу в одиночку проводить исследования! Вы все живые и молодые, я не могу поступить так. Вы вообще видели результаты вскрытия?! — Мы видели, — твердо ответил Юлиус. Его низкий голос не дрожал. — И мы видели ту обезьяну из 12-й попытки, ту, что выжила. Она сильна, быстра, здорова. Ее потомство… совершенно, не смотря на то, что примат был изменен координально, его жизненные показатели удивительны! — Он сделал шаг вперед. — Вы боитесь наших трупов на своей совести. А мы боимся трупа всего человечества на совести всех нас. Йохан стиснул сигарету в зубах. Он ненавидел все запреты на исседования, вся эта этика, что чтили его коллеги, но он боялся остаться один на один с вирусом. В лаборатории осталось не так много ученых, около сотни, и если результат на людях окажется провальным, он погубит жизни людей которым доверяет, однако, что весит больше: жизнь сотни или шанс на жизнь для вида? — Я первый, — сказал Шарль, и его голос вдруг очистился от страха. Он улыбнулся своей мимолетной, печальной улыбкой. — Если что… запишите меня как героя, герр Йохан. Ученый закрыл глаза, выпуская клуб дыма. Перед ним всплыло лицо Клауса: «Ты должен был их остановить», — сказал бы он, но его здесь не было, уже давно. Был только выбор, и Йохан усмехнулся, понимая, что выберет свой вид. — Хорошо, — громко и отчетливо сказал Йохан, и в этом слове прозвучала вся его решимость. — Готовьте палаты, я ввожу полный карантин. На стол процедуру отправяться десять человек, прошу, подпишите документы, которые я вам дам, это заявление, что вы отдаете себя во имя человечества. — Он открыл глаза, и в них горел огонь истинного ученого, который сделал свой судьбаносный выбор. — Мы начинаем. Когда Шарль, Юлиус и еще восемь кандидатов ушли готовиться к процедуре, Йохан подошел к компьютеру и одним движением удалил все файлы с пометкой «Этические ограничения». Он переступал Рубикон, понимание было с самого начала, что он станет демиургом, и его первородный грех будет отлит не в виде яблока познания, а в пробирке с мутной жидкостью, несущей в себе сорока-пяти процентный шанс на будещее.

***

Воздух в операционной «Вальгаллы» был стерилен и звеняще тих. Только монотонный писк мониторов нарушал тишину, отсчитывая последние секунды до точки невозврата. Шарль лежал в стеклянной капсуле, его лицо было бледным, но решительным. Напротив, в другой стеклянной капсуле, находился Юлиус — его сжатые кулаки и напряженная челюсть выдавали не страх, а готовность к бою. Йохан стоял между ними с ассистентами, они как проводники между двумя мирами. Однако, руки ученых не дрожали. Страх стать убийцами остался в прошлом, вместе с иллюзиями о медицинской этике. Этический комитет? Он был роскошью вымирающего вида. Теперь единственной этикой было выживание, но был другой страх, острый и живой — страх потерять их, одних из последних, кто смотрел на него не как на пророка апокалипсиса и безумца, а как на лидера. — Последний шанс отказаться, — его голос прозвучал металлически-ровно, без привычной хрипоты, ведь он не курил перед процедурой. — Вперед, профессор, — выдохнул Шарль, закрывая глаза.Юлиус лишь молча кивнул, его взгляд был устремлен на Йохана с безоговорочным доверием. Сам ученый отошел к пульту, приказывая ассистенам начать процедуру. Один из них нажал на кнопку. Автоматизированная система ввела коктейль из гормонов, генномодифицирующих ретровирусов и патогенов которые выговорить было трудно. Когда колбы опустели, процедура началась. Следующие сорок восемь часов стали адом. Йохан и его помощники не отходил от мониторов, следя за буйством биохимии в телах своих коллег. Температура, гормональный фон, физиологические изменения, мутации, нейронная активность, — все кривые плясали в предсказанных пределах, но одно неверное движение, один сбой и организм превратится в руины и кашу. Сначала кризис наступил у Юлиуса. Его тело содрогалось в конвульсиях, мониторы взвыли тревогой. Один из ассистентов ввел ему стабилизатор, его лицо было маской концентрации, хотя это было плохо видно под защитной маской, никто не думал «я убиваю его», они думали все как один: «Борись, черт тебя дери. Выживай и создай новый мир!». Потом застонал Шарль. Его худое тело выгнулось, из горла вырвался тихий, раздирающий звук, Йохан ввел коды о введение стабилизаторов, все подавляли панику холодным расчетом. Они стали хирургами, оперирующими само человечество, для кого-то они были друзьями, а потому никто не имел права на ошибку. Тела обоих словно пульсировали, перестраивая костную структуру, изменяя само ДНК. Вот, когда пики кризиса миновали, наступила так называемая мертвая зона. Оба пациента лежали без движений, погруженные в искусственную кому, пока их тела окончательно перестраивались. Когда прошло еще десять часов, обоих стали выводить их из комы. Первым очнулся Шарль, прозрачную стеклянную крышку подняли, и Йохан подошел к юноше, который хоть и был похож на себя очень изменился. Его черты лица, тело, все стало другим. Когда Шарль медленно открыл глаза, они были такими же ясными, но в них появилась странная глубина и блеск которого раньше не было. Он осмотрел ученных в их костюмах, а когда вперед вышел Йохан в костюме другого цвета, Шарль слабо улыбнулся. — Профессор… — его голос был тише, выше, и мелодичнее. — Мне снилось, что я летал. Это… процедура сработала? Йохан ничего не ответил, он лишь сказал, что юноша прошел процедуру и он жив. Когда Шарля укатили в палату, Йохан подошел к капсуле Юлиуса, приказав открыть ее. Как только крышка поднялась, Юлиус открыл глаза, он тут же резко сел, с какой-то мощной грацией. Его глаза метнулись по комнате, выхватывая детали, словно, он что-то забыл. Тут взгляд сфокусировался на Йохане, в нем промелькнуло узнавание, но не было огня, как раньше, будто они встречались лишь пару раз. — Как ты себя чувствуешь Юлиус? — спросил Йохан взяв медицинский фонарик, подойдя ближе и посветив в зрачок, который не стал меньше, как у людей, а распластался, как у кота. — Я… Юлиус Штрайхер, а вы ученый по имени Йохан Шрайк, вы вчера сказали мне, что будет процедура… Ничего не понимаю, я… — Альфа схватился за голову и стал рычать. Йохан отошел и приказал ввести транквилизатор. — Он… умрет? — поинтересовался один из ассистентов, вместе с Йоханом смотря на то, как Юлиуса увозят в палату. — Возможно, но я предположу, правда, очень аккуратно, что при его телосложении, а так же реакции тела, он частично потерял память. Собери его досье, видео с ним, и дайте ему изучить, как проснется, если это ему не поможет… Будем пытаться починить другим способом. Сотрудник кивнул, после чего удалился. Выйдя из операционной, Йохан снял маску и переоделся в обычный научный халат, и пошел к Шарлю. Тот ответил на вопрос быстро и четко: «Я помню все. От ваших лекций до моего и Юлиуса желания быть первыми подопытными». Йохан сидел в кабинете, попивая виски, затягиваясь сигаретой. Он смог, по крайней мере, они живы и в целом, здоровы, если не брать во внимание потерю памяти. Это… настоящий прорыв.

***

Три дня спустя когда стабилизация закончилась, Йохан заглянул в общую комнату, Шарль сидел на диване в обычной одежде сотрудника. Хоть никто не мог это видеть, от обоих словно исходило что-то вроде поля, или по крайней мере его напоминало. По показателям датчиков от индивидов исходил стойкий запах феромонов, как у некоторых видов животных, только он был странее. От Шарля веело легко и ненавязчиво, а вот от Юлиуса шла более плотная аура. Юлиус же стоял у мониторов на стене, изучая данные о своем состоянии и смотря в очередной раз видео с собой. Его тело, прежде просто подтянутое, теперь казалось высеченным из гранита. Он двигался с новой, хищной грацией, а когда он смотрел на Йохана и Шарля, в его глазах была странная искорка, особенно при взгляде на Шарля, по его словам от парня несло так, что ему хотелось заткнуть себе нос, а Шарль в ответ на это шипел и говорил, что от Юлиуса воняет. По предварительным оценкам, Юлиус восстановил большую часть воспоминаний, но все еще плохо систематизировал свои воспоминания. Йохан же посмотрел в распечатку о их состоянии и вздохнул, он составлял отчеты и практически не спал эти три дня, но в его глазах горел все тот же огонь ученого. — Протокол стабилизации завершен, — его голос прозвучал громко в тишине, опять с хрипотцой и алкогольным выхлапом, рн посмотрел на них по очереди: на Шарля, который смотрел на него в ответ с новой яркой эмоцией в глазах, и на Юлиуса, который, словно, оценивал Йохана. — Данные превзошли ожидания, ваша физиология устойчива. Репродуктивная функция… активна и совместима между вашими биотипами. Он сделал паузу, подбирая слова, так чтобы казаться более солидным. — Нам нужно дать вам имена. Не как пациентам. Как виду. Он подошел и положил распечатку на стол. — С точки зрения таксономии, вы — Хомо Новус, или просто — Новый Человек. — Йохан произнес это с торжественной тяжестью, это был не просто термин, а скорее акт творения. Шарль завороженно смотрел на него. Юлиус скрестил руки на груди, слушая с практичным интересом. — Но таксономия для всяких учебников, — продолжил Йохан. Его взгляд стал острым, почти пророческим. — Ваша суть… ваша роль в том, что будет после… требует иного имени. — Он указал на Юлиуса. — Ты будешь Альфой. Начало, источник. Та сила, что дает импульс жизни, создает и защищает ее, как буква «Альфа», что стоит первая в алфавите. Ты — основа, на которой все будет строиться. Потом его взгляд упал на Шарля, и в нем мелькнула тень нежности. — А ты — Омега. Завершение, или воплощение. Та самая жизнь, которую дает Альфа. Ты — ее цель и ее смысл, ты — то, ради чего все начинается, как буква «Омега» — последняя. Ты — конечная точка, в которой идея обретает форму. Ты несешь в себе начало новой жизни. Круто придумал? — Улыбнулся ученый, доставая сигареты. Он хоть и был уставший и измотанный, всю ночь думал, как назвать эти два противоположных пола, ответ он нашел, как ни странно в Библии. В лаборатории воцарилась тишина. Шарль прикоснулся к своей груди, словно пытаясь ощутить эту новую суть внутри себя. Быть не просто Шарлем, а Омегой по имени Шарль, тот кто взращивает и хранит жизнь. Юлиус медленно кивнул, его мощный интеллект анализировал концепцию. — Логично, — произнес он. — Иерархия и симбиоз. Альфа… дает. Омега… воплощает. — Он повернулся к Шарлю, и в его взгляде, не смотря на ферамонную неприязнь пронеслось осознание. — Наша связь определена. — Да, — прошептал Шарль, чувствуя, как по его телу разливается странное тепло, не смотря на то, что ему хотелось прикрыть нос рукой, не просто эмоция причастности, а глубинное, биологическое принятие своей роли. — Определена. Йохан выдохнул дым, смотря на этих вроде разных парней, но он понимал, что он и его команда создали нечто новое, то, что должно заменить собой вид, который движется к смерти. — Еще один плюс, ваша жизнь отныне растянута примерно втрое, тобишь, лет до 300. Не благодарите. — Йохан рассмеялся хрипло, поправляя свои каштановые волосы по бокам которых уже пробивалась седина. На его слова Юлиус и Шарль переглянулись и тихо рассмеялись. История пишется человеком, и сегодня он смог перевернуть страницу, на которой было предначертано вымирание и открыть новую.