Мороз (ака чай чай выручай)

— Я больше никогда в жизни не буду играть в «Мороз», — тихо шепчет Уилл, чувствуя, как предательская дрожь пробегает по спине. Он стоит у самой кромки воды, и тёмное озеро перед ним кажется бездной, в которую так и хочется шагнуть. Лишь бы не оборачиваться. — Да ладно тебе! — смеётся Майк, и в его голосе слышен тот самый азарт, от которого у Уилла сводит живот. Не детский, не беззаботный — опасный, горячий, взрослый. Игра была идиотской идеей Макс. «Давайте, как в детстве!» — сказала она, и все уже почти не дети, с пьяным хохотом согласились. Уилл знал, что надо было отказаться. Солгать про головную боль. Уехать на велосипеде домой. Но он остался. Потому что Майк посмотрел на него и сказал: «Боишься проиграть, Байерс?» И теперь он проигрывает. Бежит по мокрому песку, сердце колотится где-то в горле, а сзади — тяжёлые, быстрые шаги. Майк всегда был быстрее. Горячая ладонь хватает его за запястье, влажная от пота и ночной сырости. — Замёрз! — крик Майка звенит прямо у уха. И мир действительно замирает. Звук смеха у костра глохнет. Шум озера стихает. Остаётся только это жгучее кольцо вокруг его руки и тяжёлое дыхание у самого виска. Уилл замирает, как и положено по правилам. Неподвижной статуей, в нелепой позе — полуоборотом, одна нога впереди, будто он всё ещё пытается бежать. Он не смеет пошевелиться. Не смеет даже дышать глубже. Другие, крича и толкаясь, ловят остальных. Их смех удаляется. Кто-то зовёт их, но Майк не отзывается. Его ладонь не отпускает. Большой палец лежит прямо на том месте, где под тонкой кожей бьётся дикий, неукротимый пульс. — Ну что, Байерс, стоишь? — его шёпот грубый, с хрипотцой от бега. Губы почти касаются кожи Уилла за ухом. От этого прикосновения воздуха по спине бегут мурашки. Всё тело ломает — хочется выгнуться, отпрянуть, вжаться в это тепло. Уилл молча кивает. Слова застряли где-то глубоко внутри, спутанные в тугой, бесполезный узел. Его правила рухнули. Детские правила игры «дотронулся — отойди». Майк не отошёл. Он придвинулся ближе. Его грудь почти прижата к спине Уилла, и сквозь две тонкие майки Уилл чувствует каждое движение его рёбер при вдохе. Палец Майка начинает движение. Крошечное, почти незаметное. Водит по тому месту, где бьётся жила, медленными, размышляющими кругами. Это не по правилам. Отогревать должен кто-то другой. Не «Мороз». Но Майк явно не отогревает. Он изучает. Отпусти, — яростно стучит одна мысль в висках Уилла, отчаянная и трусливая. Ещё, — шепчет что-то другое, тёмное и стыдное, разливаясь по жилам горячим сиропом. Между этими мыслями нет места воздуху. Он задыхается. — Я… — голос Майка срывается. Он замолкает, и тишина становится густой, звонкой, как натянутая струна. — Я, кажется, нарушаю правила. Его рука сдвигается. Не отпускает, нет. Она разворачивает ладонь, и вдруг его пальцы — длинные, уверенные — вплетаются между пальцев Уилла. Сжимают. Держат уже не как добычу в игре. Иначе. Уилл чувствует, как всё внутри него падает куда-то в бездну. Ноги подкашиваются. Он упал бы назад, на Майка, но тот удерживает его, крепко, почти грубо. — Потому что «Мороз»… — Майк прижимается губами к его шее. Не поцелуй. Просто прикосновение, точка кипения. — …он должен быть холодным. Дыхание Майка обжигает. — А я… — он делает шаг, разворачивая Уилла к себе. В темноте его глаза — две тёмные, нечитаемые бездны. Уилл видит в них отражение далёких огней костра и, кажется, своё собственное лицо. — …кажется, горю. И Уилл тоже. Он горит. С ног до головы. От этого признания, от сплетённых пальцев, от того, что Майк видит его — всего, настоящего, без масок и правил. Он не знает, кто наклоняется первым. Может, это делает сама ночь, сжимая пространство между ними. Может, гравитация. Их лбы соприкасаются. Дыхание смешивается — частое, неровное, общее. — Правила… — сипит Уилл, последняя попытка ухватиться за что-то знакомое. Дальше не было игры. Было тихое падение в новую, незнакомую реальность. Где единственным законом был треск костра где-то далеко, тёплый песок под босыми ногами и пальцы, которые больше никогда не научатся разжиматься. — К чёрту правила, — выдохнул Майк, и его слова растворились в первом поцелуе. Это было не нежное прикосновение, а столкновение — голодное, отчаянное. Уилл ответил той же яростью, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя, как под кожей дрожат мышцы. Майк не медлил: его ладони скользнули под хлопковую ткань майки Уилла, грубо задирая её вверх. На миг они оторвались друг от друга, только чтобы сбросить одежду, и снова сошлись — уже кожей к коже. Жарко, липко, невыносимо. Майк откинул голову, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. — Ты… — он не закончил, просто прижал ладонь к груди Уилла, чувствуя под ней бешеный ритм сердца, а потом повёл ниже, по животу, к резинке спортивных шорт. Уилл вздрогнул, выдавив из себя звук, которого сам не ожидал. — Майк… — в этом слове смешались и протест, и мольба. — Я знаю, — просто сказал Майк, и его пальцы уверенно скользнули под ткань. Дальше сознание Уилла поплыло. Ощущения накатывали волнами, слишком мощными, чтобы их разделить. Шершавая ладонь, обхватившая его — твёрдого, отчаянно пульсирующего. Его собственные неуверенные пальцы, нашедшие выпуклость в шортах Майка и почувствовавшие в ответ сдавленный стон прямо в свою шею. Движения стали резче, отрывистее. Песок налипал на вспотевшую спину. Шёпот, больше похожий на рык: «Уилл, чёрт… Уилл…». И взрыв — ослепительный, сметающий всё, волна спазма, пока мир не обратился в белый шум. Через мгновение судорога пробежала и по телу Майка. Они рухнули на спины, плечом к плечу, в тишине, нарушаемой только хриплым ловящим воздух дыханием. Пальцы всё ещё были сплетены — так крепко, будто срослись. Где-то вдалеке, у костра, их начали звать. Сначала смешливо, потом с беспокойством. Майк приподнялся на локте, его тень упала на Уилла. В его взгляде не было ни сомнения, ни сожаления. Только вопрос, на который теперь должен был ответить Уилл. Уилл посмотрел на него, на тёмную гладь озера, на звёзды, которые теперь виделись иначе. Он медленно выдохнул. И кивнул.