Сад золотых роз

      И была ночь. Непроглядная, какой я давно не помнил, а может, никогда и не знал. Или мне просто так казалось, потому что в сердце моем осталась одна лишь чернота?..              Но наступил рассвет и развеял тьму. И был день. Серый, каких в моей жизни были тысячи. А может, это был один долгий, непрекращающийся день, я давно уже перестал обращать внимание на течение времени, смену суток, сезонов и лет. К чему, если я ничего уже не ждал, и ничто не вызывало во мне эмоций: ни хороших, ни дурных?..              И была дорога, по которой я шел, отмеряя шагами расстояние между «ниоткуда» и «никуда», извилистая и мрачная, через густой лес и покинутые, заброшенные поля и деревни. И были спутники, что делили со мной эту дорогу: мудрый старец, юный глупец, любящая пара и трое заклятых врагов. Все они направлялись в большой город: дурачок шел искать счастья, старец — преемника, пара — благословения, а враги — справедливости.              — Зачем идешь в город ты? — спросил меня старец. Я пожал плечами. Зачем? Мне в городе делать было нечего, я ничего не искал и не ждал от конца пути. И я честно ответил:              — Я иду, потому что не знаю, зачем мне оставаться там, где я есть. И я иду, потому что не знаю, что мне еще делать, кроме как идти. Вот и все!              Старец посмотрел на меня внимательно, покачал головой:              — Если ты не знаешь, куда идешь, то ты идешь не туда, куда следовало бы.              Мне нечего было ему ответить на это, и я промолчал, продолжая шагать.              И наступил вечер. Серо-черный, грань между днем и ночью. И был костер, возле которого разместились мы на ночлег, и был разговор, подобный какому ведут у каждого костра: кому выпало где бывать и что видывать. Влюбленные молчали, враги не могли говорить ни о чем, кроме своей обиды, юный дурак еще не видывал ничего, а старец — слишком многое, потому ему выпало говорить тем вечером. Он рассказал про лучшие королевства, справедливых правителей и богатые края, рассказал про забытые богами проклятые уголки, жутких разбойников и нищие деревни. Рассказал о том, что было и что есть. Не поведал только о том, что будет, впрочем, об этом никто и не захотел бы слушать, кому охота терять надежду.              — Расскажи еще что-нибудь, — попросил его дурак, когда влюбленные и враги уже легли спать, и лишь мы втроем остались у костра.              Старец посмотрел на юношу, потом — на меня:              — О чем поведать вам? О прекрасных принцессах или отважных рыцарях? Или о справедливых королях и подлых обманщиках? Или о прекрасном саде?.. — он потер подбородок, потом решительно кивнул. — Да, я расскажу вам о прекрасном саде, в котором растут золотые розы! Далеко-далеко отсюда, — начал он историю, понизив голос еще больше, словно собирался поведать нам невесть какую важную тайну, — есть одно место, прекрасный сад, в котором царит вечное лето. Воздух там кристально свеж, почти всегда светит солнце, а дожди непременно оканчиваются радугой. В саду этом цветут невероятные золотые розы, любой, кто увидит их, скажет, что никогда не видел ничего более прекрасного и совершенного.              Я видел много красоты, как и много ужасов, едва ли меня бы смогли поразить пусть даже и золотые розы, но я ничего не сказал. Старец тем временем продолжал:              — Но не только красотой славятся эти розы, а еще и своей силой. Они способны заживлять самые страшные раны и убирать самые жуткие шрамы, не оставляя от них и следа, словно их никогда и не было!              — Какой чудесный сад! — воскликнул юноша, всплескивая руками.              — Да, — согласился с ним старец, — чудесный. Ведь способны исцелить они не только тело, но и душу. А самые жуткие, самые болезненные и глубокие раны у нас всегда остаются на душе. — С последними словами он посмотрел на меня. Я перевел взгляд на огонь.              Да, старец был прав: я побывал во многих передрягах, но что тело и что лицо — самые глубокие раны и жуткие шрамы были внутри меня. Они были мной, а я был ими.              — Чудесный, чудесный сад! — повторил юноша. — Даже жаль, что я иду в большой город.              Я фыркнул: дурак он и есть дурак! Старец покачал головой, но ничего ему не сказал — продолжал смотреть на меня.              — Тому, кто не знает, куда идет, следовало бы сходить в тот сад…              Я покачал головой: я не переживал за свои шрамы, пусть они обезобразили мое лицо и тело, я никогда не отличался красотой, чтобы беспокоиться об этих изъянах. А страх, что они вызывали… Тем лучше, что я отталкиваю людей, близость слишком больна! Главное же, что мои шрамы — это напоминание о прошлом, о тех днях, когда в моей жизни еще было для чего жить и во что верить, я бы не хотел, чтобы они исчезли.              — Не думаю, что это — моя дорога, — сказал я все же.              — Но ведь другой у тебя нет? — старец склонил голову к плечу. Я не мог с ним не согласиться — кивнул:              — Верно.              — Тогда какая разница, какой тебе идти?..              И тут мне нечего было ему возразить.              — Как попасть в твой сад? — спросил я его, уже зная, что пойду туда.              — Иди прямо. Дальше ты поймешь, — сказал мне старец. Я вновь кивнул, а едва забрезжил рассвет, отправился в путь уже без моих спутников.              И был день. Серый. И ночь. Черная. И снова дни, и ночи, и я шел, не считая их, пока не дошел до волшебного сада, в который направил меня старец.              И было утро. Розовое, нежное, какое я помнил только из беспечного детства, а может, вовсе только из снов. Светило ласковое солнце, легкий ветерок приятно обдувал мое лицо, дразнил ароматом цветов и трав, но вдруг на небо набежали легкие, полупрозрачные облачка, и пошел дождь, теплый, мелкий, капельки воды были подобны драгоценным камням, они покрыли все вокруг: траву, цветы, мои руки. А потом вновь вышло солнце, на небе раскинулась дугой тройная радуга. Я шел по саду, разглядывая розы. Золотые розы, что окружали меня, окрасились теперь в сотни разных оттенков: желтый, оранжевый, розовый, пурпурный. Я, правда, еще не видел такой красоты, старец был прав!              Я сел прямо на мокрую траву, вдохнул глубоко. Где-то за спиной жужжала пчела, а совсем близко — я слышал треск ее крылышек — летала стрекоза. И более ни звука, кроме моего дыхания. Пусто, тихо, покойно. Мне давно не было так хорошо. Может быть, никогда. Я опустился на землю спиной, закрыл глаза…              Когда я вновь открыл их, был уже вечер. Но не серый или черный, как ранее, а золотисто-оранжевый, уходящее за горизонт солнце щедро одаривало сад своим теплом и светом напоследок. Я сел, потом встал. Заметил, что в кои-то веки мои усталые члены, которым никак не давалось отпустить все напряжение, сколько бы я ни отдыхал, теперь словно заново рождены были: такая легкость была в руках, ногах, всем теле. Я двигался легко и свободно, легкие вдыхали в полную силу чистый до сладости и опьянения воздух, глаза различали мельчайшие детали на цветах, листьях: вот ползет божья коровка, а там, чуть дальше, едва заметная колышется паутинка с бриллиантами росы.              Хотелось пить, и в надежде найти источник, я двинулся вперед по саду. Розы тут росли не дико и хаотично, а как в настоящем саду: на клумбах, а между ними были проложены сделанные из желтого песка, поскрипывающего под ногами, дорожки. Я шел по одной из них, разглядывая розы, как вдруг услышал далекий шум воды. Ручей? Ускорив шаг, я уже через несколько минут добрался до источника звука. Да, это был ручей. Он быстро бежал между камней, весело журча, гремел по маленьким каменным водопадам и, в конце концов, впадал в маленький водоем, тоже кристально чистый, что в нем было видно дно из белых и сероватых камешков. Я подошел к ручью там, где он впадал в водоем, опустился на колени, подставил ладони под воду. Холодная, она приласкала мои пальцы, я сложил ладони ковшичком, набирая побольше, поднес импровизированный сосуд к губам… Какая же вкусная была эта вода! Я еще никогда не встречал такой.              Вдоволь напившись, я умыл лицо, шею и… Только теперь я заметил что-то необычное. Я поднес ладони к лицу и обнаружил, что полоски шрамов, что когда-то оставил мне вражеский нож, теперь были словно покрыты тонким слоем золота. Я потер один из них, потом поцарапал это «золото» ногтем — тщетно, оно не отходило. Резким движением я поддернул рукава куртки, рубахи — да, все мои шрамы теперь были золотыми. С неверием я склонился к водоему, чтобы в нем, уже потемневшем на закате, увидеть себя, как в зеркале: тот безобразный порез, что пересекал мое лицо от виска до самых губ, тоже был золотым. Словно я был разбитым сосудом, а неведомый мастер волшебным дорогим составом склеил меня — так теперь я выглядел.              — Чудесный сад… — проговорил я вслух, и звука своего голоса, уже не мертвенно-хриплого, как многие годы, а упругого и звонкого, словно я вернулся в беззаботную юность, даже испугался. Я ли это? Впрочем, да, я, кому еще быть в моем теле, кто бы захотел занять его, чувствовать всю эту боль внутри, что вопреки ожиданиям — не то чтобы я жаждал исцеления, но раз уж сад заживил мои раны снаружи, почему бы ему не сделать то же самое с теми, что были в глубине меня, — все еще была со мной?              Я опустился вновь на траву, перевел взгляд на небо. Солнце уже село окончательно, и недавний ярко-голубой купол потемнел.              И была ночь. Чернильно-синяя с миллиардами звезд. Я раньше и не замечал, сколько на небе звезд. А смотрел ли я раньше вообще на небо вот так, без цели, хоть когда-нибудь? Не помню. Возможно, что никогда. И я смотрел на них, лежа среди роз в чудесном саду, пока сон не сморил меня снова. И впервые за долгие годы это был сон без сновидений, кошмаров и пробуждений до самого рассвета.              И было утро. Я не знал, какое оно: мои веки еще были смежены, когда я проснулся от прикосновения к своей щеке. Легкого, едва уловимого, словно мазнуло крыло бабочки, так осторожно, что даже пыльца с ее крылышек не осталась бы на коже, но это было прикосновение человека, и я открыл глаза. И увидел незнакомца, склонившегося надо мной. Темные длинные волосы, красивые, мужественные черты лица, бронзовая кожа и глаза, удивительные глаза цвета расплавленного золота. Я никогда не видел таких…              — Не бойся, — произнес мужчина, чуть отстраняясь, чтобы дать мне место и протягивая мне руку. — Я не причиню тебе вреда.              — Я не боюсь, — я сел сам, но не отшатнулся от его руки и не попытался заставить его отодвинуться. — Кто ты? И как долго ты смотрел, как я сплю?              — А кто ты? — ответил он вопросом на вопрос, улыбаясь. — Я смотрел на тебя долго. Еще до того, как ты уснул, я следил за тобой с того момента, как ты вошел в мой сад.              — Твой сад? — я окинул мужчину более пристальным взглядом: простая одежда — темные штаны и рубаха темного полотна с едва заметной темной же вышивкой то ли ветвей, то ли узоров, никаких украшений, а главное — руки. Его руки, покрытые таким же бронзовым загаром, как и лицо, были все испещрены тонкими, белесыми шрамиками, наверное, их оставили шипы роз. — Едва ли ты владеешь таким богатым садом, — я усмехнулся.              Он вернул мне улыбку, правда, она была более снисходительной, чем такой, если бы мне удалось смутить его, оглянулся на розы, что окружали нас:              — Им никто не владеет. Ни я, ни кто-либо другой. Я всего лишь его хранитель, моего сада.              — Вот как?.. — странно, что такое богатство не принадлежало никому, но у меня не было причин не верить моему собеседнику. — Что ж, Хранитель, я всего лишь путник, что переночевал в этом саду. И теперь мне пришло время идти дальше.              — Правда? — мужчина вновь улыбнулся, склоняя голову к плечу, в его золотых глазах заблестели искорки, подобные звездам, что я разглядывал ночью. — И куда же тебе пришло время идти?              Я не знал, что ему ответить. Действительно: до того мой путь лежал к саду, а теперь? Теперь для меня вновь не было дороги и некому указать ее. Если только Хранитель не прогонит меня прочь, и я вынужден буду уйти. Если до того, я даже не думал, чтобы остаться тут больше, то теперь мне отчаянно не хотелось уходить! Я все еще смотрел в глаза Хранителя.              — Ты можешь остаться. Если хочешь, — он протянул мне снова руку. — Элиас. Так меня зовут.              Я дотронулся до его руки, потом сжал ее, ощутил ее жар и крепость:              — Виктор, — сказал — и горечь сама появилась на языке. Какой я «победитель», когда потерял все.              — Виктор, — Элиас повторил мое имя эхом, медленно, растягивая буквы, все еще не отпуская руки, я чувствовал тепло, что шло от его ладони к запястью, поднималось выше, к плечу. — Идем, я покажу тебе сад. Вчера ты видел лишь маленький его кусочек.              Я кивнул: да, я буду рад увидеть сад! Когда Элиас отнял свою руку, я вдруг ощутил, как прохладен утренний воздух.              И был день. Золотой-золотой. И было солнце, что пригревало ласковыми лучами. И был дождь, что подарил немного прохлады, капельки росы и радугу. Но главное — был Элиас. Его плавные, словно кошачьи движения, его прикосновения, будто невзначай, что заставляли задыхаться от чего-то, чего я никогда не чувствовал ранее, и был его смех, подобный звону колокольчика, его голос, рассказывающий разнообразные, нереальные и потому такие славные истории, что хотелось, чтобы не умолкал ни на секунду. И его взгляд, от которого, едва нам выпадало встретиться глазами, я замирал и в котором тонул.              И был вечер. Медово-желтый. И был водоем, у которого мы устроились, оранжево-красный от заходящего солнца и рыб, что плескались, играя, в нем. И были розы, что склоняли свои тяжелые головы ко сну, наполняя все еще более сильным, дурманящим ароматом. И был легкий ветерок, что заставлял непроизвольно поежиться. И была рука Элиаса на моих плечах, чтобы согреть меня, и я, что не отстранился. И были его губы на моей щеке, что заставили забыться, и я, что не отстранился. И были я и Элиас, он и я.              — Виктор… — прошептал он, выцеловывая мой теперь уже золотой шрам, и я подавался к его губам, пытаясь поймать их своими, и мы слились, наконец, в поцелуе. И он был сладким, как нектар из лепестков роз, которыми сегодня лакомились мы с Элиасом, и был терпким, совсем как вино из золотого винограда, что сегодня пили мы с Элиасом. И был горячим, совсем как солнце, что ласкало днем наши тела, и живительным, как дождевая влага, напоившая сад. И дурманящим, и будоражащим. И сводящим с ума, и лишающим последнего стыда и опаски.              — Элиас… — воззвал я к мужчине, когда он, лишив меня последнего стыда и последней преграды между нами — наших одежд, уложил меня на траву, но не для того, чтобы заставить его прекратить, а чтобы он крепче обнял меня. И он послушался: обнял меня так крепко, как никто не обнимал, и укрыл собой.              И были мы. Мы, что стали тем медово-желтым вечером единым целым. Нами. Я шептал имя Элиаса, он выкрикивал мое. Над нашими головами плясали шальные звезды, луна насмешливо смотрела на нас с небосклона. Розы стыдливо отворачивались, чтобы не быть ненужными свидетелями нашего единения. И были мы…              И было утро, нежное и светлое. И я проснулся в объятиях Элиаса. Он спал еще, и я не шевелился, чтобы не разбудить его, разглядывал его лицо: край скулы, линию подбородка, шею, ключицу. На ней тоже был белый, тонкий шрам, но глубже, чем те шрамы на его руках. Я осторожно коснулся его кончиками пальцев, погладил. Кто же оставил эту метку? Чей-то нож?.. Элиас вздрогнул, затрепетали его веки, и я замер, чтобы не беспокоить его еще больше, но он все же проснулся:              — Виктор… — прошептал, не открывая глаз. И я поймал его выдох губами, и вновь были мы в этом утреннем, немного ленивом поцелуе. И я был влюблен и счастлив в этот момент, мое сердце пело.              И были дни. Дни, что я проводил в этом саду. Золотые, медовые дни. И бархатные, сладкие ночи. Наши с Элиасом. И мне было так хорошо, как никогда ранее, но… Все же внутри еще нет-нет, но царапала старая боль, и становилось так тоскливо, так пусто, а улыбка сходила с губ. Тогда я уходил от Элиаса, сидел в отдаленном углу сада, где розы скрывали меня от его глаз, пока боль вновь не пряталась, а улыбка — возвращалась. Тогда возвращался к Элиасу и я. Но он все равно заметил, что я печалюсь.              — Виктор, — обратился он ко мне одним вечером, когда я лежал, убаюканный на его плече, звездное небо было нашим потолком, а кусты роз — стенами, их лепестки же — нашей уютной постелью, — я вижу, что что-то беспокоит тебя.              Скрывать от него очевидное было глупо, и я кивнул:              — Да. Мое прошлое. Мои обиды, мои потери. Раны души, что я получил, теряя все, что имел: семью, друзей, родину — все еще со мной, как и боль от этих ран. И даже несмотря на то, что я с тобой в этом прекрасном саду, я все еще не могу быть полностью покоен и счастлив.              Пусть на моем лице теперь не грубый шрам от удара вражеским кинжалом, а тонкая золотая «нить», я все еще помнил, как упал, рассеченный надвое саблей мой близкий товарищ, а за его спиной взметнулось чужое знамя, обозначающее победу чужака.              Пусть на моем теле нет следов от ожогов, что я получил, кинувшись прямиком в костер за родными, но в моих ушах еще стоял крик моей матери и сестер, которых сжигали заживо, посчитав за ведьм, в год, когда случился неурожай, и деревня голодала.              Пусть мои ноги обрели новую силу, а хромота моя исчезла, я еще видел, как рыдал мой сын на руках моей жены, когда их уводили от меня в рабство, а я полз за ними с перебитыми ногами и мог только браниться.              Пусть внешние следы исчезли, боль в груди все еще жгла диким огнем, намереваясь однажды уничтожить. И какой бы живительной влагой ни были ласки Элиаса, что он проливал на мою израненную душу, ему не потушить было этого пожара.              Элиас посмотрел на меня, потом поднялся — мне пришлось отстраниться от него, и без ощущения его тела под щекой и руками стало еще больнее, словно кто-то вырвал у меня изнутри что-то важное, — сел рядом со мной. Теперь он смотрел на меня сверху вниз, и я поежился даже от того, как он показался мне велик и холоден в этот момент.              — Ты пришел в этот сад, чтобы исцелиться, — сказал он строго, без обычной улыбки, и все внутри сжалось еще больше от этой перемены, — и сад исцелил раны на твоем теле в первую ночь.              Да, сад исцелил мои раны, вернул моему телу прежнюю молодость и силу. Я кивнул на слова Элиаса, тоже садясь, чтобы иметь возможность смотреть в его глаза прямо.              — И во вторую ночь мы слились с тобой в единое целое, и ты шептал мне, что любишь меня, — продолжил Элиас, и я понял, что мои щеки краснеют. Да, тут тоже нечего было отрицать очевидное, все так и было. — Так сад исцелил твое сердце…              Я потянулся к Элиасу, мне хотелось коснуться хотя бы его руки, чтобы убедиться, что он не исчезнет сейчас, что он все еще со мной рядом, все еще часть меня, которой он стал! Элиас не забрал руки, но и на пожатие моих дрожащих пальцев не ответил. Мне стало дурно, но я старался не подавать виду, хотя внутри бился страх. Это что, очередная потеря? Ее я не переживу: моя душа уже и так едва теплится, разорванная на части.              — Но твоя душа все еще ранена, — подтвердил это и Элиас и все же сжал мою дрожащую руку. — Она кровоточит, она — сплошные осколки, обрывки того, чем была ранее.              — Да, — согласился я, подаваясь к Элиасу. Глядя в его золотистые, искрящиеся глаза. — Да…              — Сад может исцелить твою душу, — сказал он тихо, потянулся другой рукой ко мне, погладил по щеке. — Собрать ее, склеить, как было склеено твое тело и твое сердце.              Я выдохнул рвано, глаза начали наполняться слезами. Неужели, это правда? Неужели, и душу мою можно спасти? Неужели, я стану счастливым, забуду про боль и… Я осекся в своих мыслях, что-то кольнуло внутри, какая-то тревога.              — Я… — я встряхнул волосами, ловя вновь взгляд Элиаса, — но чем я должен буду заплатить за это исцеление? — Только теперь я опомнился, что сад не брал плату за свою магию. Он давал, но не требовал взамен, и это было странно. Тревога внутри стала еще сильнее.              — Своими воспоминаниями, — тихо сказал Элиас. — Саду нужна единственная плата — память. Он заберет у тебя твои печали, твою вину, твое горе. Но и то, что породило их, тоже перестанет быть твоим, ты будешь думать о случившемся, как о чужом, как о рассказанной некогда истории. А я буду хранить эти воспоминания в своем саду. Только и всего!              То, с какой легкостью и улыбкой произнес это Элиас, заставило меня насторожиться еще больше. Что-то в его словах было не так, какая-то фальшь сквозила в них, словно он недоговаривал мне чего-то. Я покусал губу, и тут же почувствовал, как место укуса гладят пальцы Элиаса. Ласковые, нежные…              — Не соглашайся сразу и не говори сразу нет, — прошептал он, подаваясь ко мне, — у тебя есть время подумать, — и вовлек меня в нежный поцелуй. Тревога и боль тут же отступили, но не забылись вовсе, и пока губы Элиаса ласкали мое тело, мой разум и душа все еще вздрагивали от какого-то нехорошего волнения.              И снова были дни, что мы проводили с Элиасом. Золотые и медовые. Но они были омрачены болью, что я чувствовал внутри. Болью, что с каждым днем становилась все сильнее, все больше разъедала мою душу, болью, которую я уже почти не мог выносить, так ярко она ощущалась теперь, когда мое тело и сердце, раньше кровоточащие не меньше, теперь были исцелены. Я готов был уже, пожалуй, согласиться, но сомнения, они отравляли меня! Я пытался осознать, могу ли я расстаться с тем, что было внутри меня, что я пережил, что делало меня — мною? Когда-то — мне казалось, что это было уже так давно, хотя прошло не так много и дней — я сказал старику, что не хочу лишаться своих шрамов, потому что только они остались у меня из прошлого, только они и были важны для меня, как и память о прошедших днях. Теперь же для меня был важен Элиас и счастье с ним, но все же не мог я отказаться и от прошлого, несмотря на боль.              Но даже не это тревожило меня, а кое-что еще — Элиас. И ночи… Были ночи, что он проводил со мной, лаская меня, целуя, называя самыми нежными прозвищами, баюкая меня на руках и засыпая со мной в объятиях. Но были ночи, когда он, едва поцеловав меня, оставлял и исчезал до самого рассвета. Я задремывал не под звук его дыхания, а под шум воды в водоеме и шелест роз, и спал беспокойно, и просыпался часто, и мне чудилось, что откуда-то из глубин сада, куда мне не было ходу — Элиас не то чтобы запретил, просто не показывал туда дороги, — слышатся стоны и рыдания. Элиаса ли или кого-то другого, кто приходил в ночи? Не знаю… Но они пугали меня, я до утра не мог уснуть. Наутро Элиас приходил ко мне, как ни в чем не бывало целовал и ласкал, но я замечал на его руках новые порезы, а глаза его горели не так ярко, как прежде. И только розы становились все краше, все ярче!              Я гнал от себя дурные мысли, старался не обращать внимание на усиливающуюся боль внутри, чтобы не тревожить Элиаса, что — я видел — переживает за меня, и чтобы не возобновлять наш тот разговор, потому что я так и не мог принять твердого решения, и боялся, что Элиас заставит меня все же сделать свой выбор, но случилось то, что окончательно поставило точку в этой истории. Случилась ночь.              Очередная ночь, чернильная и звездная. Элиас целовал меня у водоема, долго и сладко, и я уже решил, что это будет одна из тех ночей, когда он останется со мной, и я усну в его крепких объятиях, но не успел я даже немного задремать, сон лишь начал затягивать меня в свои сети, как Элиас осторожно высвободился из кольца моих рук, отстранился, а после и вовсе ушел. Я лежал, зажмурившись, прислушиваясь к звуку его шагов, чтобы понять, в какую сторону он направляется — в ту самую сторону сада, где я еще не бывал. Снова.              Я думал, что стоит оставить Элиасу его тайны, дать ему пространство, где бы не было меня, в конце концов, это его сад, но слишком тревожно мне было за него, и я решил в этот раз не дожидаться его покорно, а пойти за ним. Я встал. Подождал немного, вслушиваясь в тишину, пока шаги Элиаса окончательно утихнут, а потом двинулся туда, куда направился он.              Ночью сад был совсем иным: темным, жутким. Розы, что восхищали и радовали меня днем, теперь пугали: тянули ко мне свои ветви, цеплялись за одежду, царапали руки, а в их силуэтах я видел монстров. Тропинки, обычно прямые и ровные, сейчас были путаными, а под ноги то и дело попадались ямы и камни, я несколько раз чуть не упал. Еще и луна, обычно светившая нам, исчезла, а звезды здесь мерцали не так ярко, как на нашей полянке. Но я продолжал идти. Я должен был увидеть Элиаса, я должен был понять!              И вот я услышал впереди тот звук, что думал, мне раньше чудился: стоны. Полные боли и отчаяния. Стоны Элиаса! Я кинулся вперед, не разбирая дороги. Вылетел на поляну. Подобную нашей, где мы так любили проводить часы вместе, но словно отраженную в кривом зеркале: вместо шикарных, зелено-золотых роз кругом тут были мертвые, сухие кусты, такие густые, что они образовывали непроходимую чащу. Вместо мягкой травы — острые камни. Вместо водоема с журчащей водой — стоячий пруд, откуда несло тиной и затхлостью. Я поморщился от запаха, что бил в нос вместе с запахом тлена и пустоты. Но самое страшное было не это, не больной сад, а…              — Элиас! — я едва разглядел его в темноте, и то лишь благодаря тому, что его тело выделялось в черноте. — Что с тобой?! — Он стонал все громче, словно кто-то истязал его. Я не мог понять кто: все терялось во мраке ночи. — Ну же! — я умолял луну хотя бы ненадолго проявиться, чтобы осветить поляну. Она благосклонно откликнулась все же, пока я пытался на ощупь добраться до Элиаса, и тогда я вскрикнул от ужаса: розы, эти мертвые, жуткие розы пленили его. Они обвивали все его обнаженное тело, терзали его, впиваясь шипами все глубже. Я видел на его прекрасной коже царапины, раны и что-то темное. Кровь?..              — Не подходи… Виктор! — услышал я его тихий шепот, и снова крик боли пронесся над поляной. — Так нужно…              Я не мог оставить этого так и кинулся к Элиасу, намереваясь рвать, ломать, крушить розы голыми руками, чтобы они больше не причиняли ему боли, но цепкие ветви пленили и меня, и пусть они не терзали меня, как его, но они так крепко удерживали меня, что я мог только кричать, но не помочь моему любимому.              Я с ужасом видел, как один из шипов пронзил его насквозь там, где я слушал биение его сердца, Элиас вскрикнул еще громче, его голова упала на грудь.              — Элиас! — я закричал так страшно, что испугался своего крика. Я почувствовал, но не услышал его тихие слова «так нужно», а поляну всю залило золотое сияние, словно взорвалось солнце, тысяча солнц. Я понял: это Элиас, это его тело сейчас источало этот свет, его раны, многочисленные раны, а потом все померкло разом, и я потерял сознание.              Я очнулся на поляне. Нашей поляне. Вскинулся в поисках Элиаса — он был рядом. Лежал на земле, бледный, тяжело дышал. Обнаженный. Его тело было покрыто сетью новых шрамов, которых не было ранее, но не ярких, свежих, и не золотых, как мои, а словно давно заживших.              — Элиас! — я бросился к нему, упал рядом на колени, склонился над любимым. — Ты жив? — Он дышал, я видел, как вздымалась его грудь, но глаза все еще были закрыты. — Очнись, радость моя, счастье мое! — я взял его за руку, принялся покрывать ее поцелуями. Я не знал, что произошло ночью, что розы сотворили такое со своим хранителем, но я боялся, что это навсегда. Что они отняли у меня Элиаса. Моего Элиаса. Боль. Внутри разливалась дикая боль, но не такая, как ранее, когда я вспоминал о прошлом. Новая боль, куда более сильная — не за себя, а за него. Человека, которого так истязали, человека, которого я так любил и не уберег! То, что я не знал как, не оправдывало меня. — Элиас… — я упал ему на грудь, заливаясь слезами. Обнял крепко. — Не оставляй меня!              Сколько прошло времени — не знаю, но день, похоже, уже начал клониться к закату, как я почувствовал легкое движение. Я тут же вскинулся, всмотрелся в лицо Элиаса:              — Любовь моя!              Его ресницы трепетали, похоже, он был готов очнуться. Я осторожно погладил его щеки, коснулся губами губ, ловя его дыхание. И выдох моего имени:              — Виктор!              — Элиас… — я вновь заплакал, глядя в потускневшие глаза любимого, — ты жив!              О произошедшем я не собирался расспрашивать. Не сейчас. Я лишь принес Элиасу воды, помог ему напиться, а потом держал его в своих объятиях, намереваясь больше не отпускать от себя никуда и стараясь не обращать внимания на тревожный запах роз.              И были дни, что я проводил рядом с Элиасом, и были ночи, в которые я не отпускал его от себя, боясь повторения произошедшего. И был он в моих руках, мое счастье!              — Виктор, — сказал он одним днем, и я понял, что настало время поговорить. — То, что ты видел тогда…              — Было ужасно! — перебил я его. Он потер один из шрамов на запястье — я перехватил его руку и принялся выцеловывать этот шрам, будто мои губы могли исцелить его, стереть с идеальной кожи Элиаса.              — Да, — он не забрал у меня руки, лишь покачал головой. — Но так нужно.              — Кому нужно? Зачем?! Почему кому-то нужно терзать тебя? — я не мог принять этого, и опять злость принялась литься по моему телу. Хотелось вскочить, вновь побежать в тот потаенный угол сада и уничтожить там все! Лишь то, что я не мог оставить Элиаса одного, удерживало меня от этого.              — Так нужно, потому что… — Элиас посмотрел на воду, потом тряхнул волосами. — Я расскажу тебе все, но сначала… скажи мне: ты принял решение?              Я не сразу смог понять, что он имеет в виду, но потом понял: об исцелении души. И внезапная догадка пронзила меня, и я схватил его за руки:              — Постой, Элиас! — Он смотрел на меня внимательно, прямо, а я на него, скорее всего, с ужасом. — Ты хранитель не сада… Ты хранитель воспоминаний! Ты хранишь все воспоминания, что забираешь у других, ты сказал, что заберешь и мои, и они будут в этом саду. Но ты заберешь и боль, что они породили. Боль тела, боль сердца. И боль души! И поэтому розы терзают тебя — так ты проживаешь чужую боль. Верно?.. А ты даешь в ответ силу розам жить и заживлять чужие раны.              Чем больше я говорил, тем ярче понимал, что я прав. Розы… Розы росли на этой боли, других людей. А Элиас хранил ее в себе, они же питались от нее, чтобы цвести еще роскошнее и исцелять потом. Вот она, цена!              — Ты все верно понял, — Элиас отвернулся, занавешиваясь волосами. Я схватил его за плечи, заставляя повернуться.              — Элиас… — я уже знал, что я скажу «нет», всегда знал, а теперь я уверился в этом окончательно: мне не нужно было исцеление такой ценой. Я даже готов был вернуть назад всю боль своего сердца, все свои шрамы, лишь бы облегчить боль Элиаса, хотя догадывался, что не мог. — Любовь моя…              — Виктор… — он простонал еще что-то глухо, уткнулся лицом мне в грудь. Я обнял его, гладя по плечам, лопаткам. Его тело тряслось, а моя рубашка стала быстро мокрой. Так я понял, что Элиас плачет.              — Я не хочу такого исцеления, — повторил я твердо чуть позже, показывая не только Элиасу, но и саду свое решение. — Мне оно не нужно. Я не отдам своих воспоминаний, чтобы на них росли розы, я сам буду хранить их, нести в себе свою боль. А еще я хочу… — я не знал, реально ли это, но я мог просить — и я просил. Я посмотрел через плечо прижавшегося ко мне Элиаса на розы, что выглядели сейчас… разумными, и произнес твердо и громко: — еще я хочу разделить боль этого мужчины. Ту боль, что он носит с собой, чужую боль. Я тоже хочу быть хранителем сада!              Я видел, как розы истязали Элиаса, я знал, что если сад позволит, также они будут терзать и меня, но меня не пугали ни будущие шрамы, ни боль. Страшнее было видеть, как страдает любимый, не в силах помочь ему или разделить с ним этот ужас.              — Зачем? — прошептал тихо Элиас, одновременно с радостью и печалью, и я понял, что сад исполнит мое желание. Все затихло, словно ждало моих последних слов: ни дуновения ветерка, ни шелеста травинки, ни трепета лепестков.              — Затем, что я не хочу, чтобы ты был хранителем моего прошлого, я не хочу взваливать на тебя груз и моей боли. И затем, что я люблю тебя и хочу разделить твою боль. И чтобы ты стал спутником моего настоящего! — сказал я Элиасу.              — Никто еще не предлагал мне… Никто и никогда! И никому… — он заговорил глухо, опустив низко голову. — Хранители существовали многие века, но их никогда не было двое. Никто и никогда не предлагал разделить чужую боль. Я сам пришел сюда за исцелением, но, поняв, что старый хранитель не в силах уже выносить боль, а сад почти угас, остался, сам стал хранителем. Но никто еще не предлагал добровольно разделить эту участь!              Я поймал взгляд Элиаса, а потом склонился к нему и нежно его поцеловал. И я целовал его, впуская пальцы в его волосы, прижимая его к себе, и видел, как золотое сияние окутывает нас, видел, как розы тянутся к нам, чувствовал, как мы с Элиасом становимся единым целым. А потом жуткая боль разлилась в моей груди, и кровь хлынула из свежей раны, заструилась вниз по телу. Но я не вздрогнул, а встретил спокойно этот удар от сада. Это значило, что он принял меня.              Когда мы с Элиасом отстранились друг от друга, чтобы перевести дух, я увидел, как мои золотые шрамы стали такими же белыми, как у него, один — там, где было сердце. И я увидел шип розы, испачканный в моей крови. И я понял, что стал хранителем.              И были дни. Золотые-золотые И были ночи. Чернильные и звездные. И были черные ночи, когда мы с Элиасом отправлялись в далекий уголок сада, чтобы помочь людям, что приходили к нам в надежде уйти обратно исцеленными, легкими. И были розы, что терзали нас, забирая у нас чужую боль, а наши тела проживали то, что проживали другие: чувствовали запах дыма, гари и пороха, слышали звук стали, стонов и слез, ощущали тяжесть кандалов на своих руках и ногах, жар от болезней и боль пыток. И нам было тяжело выдерживать эти пытки, которым подвергали нас розы, но все же легче, потому что мы делили их на двоих. Потому что были мы: я и Элиас. Хранители.