Рёв в Небеса

День пятый в особняке начался не с рассвета, а с глубокой ночи. Время, когда граница между мирами истончалась до шепота. Лев стоял в центре гостиной, босиком на прохладном деревянном полу. Дом спал, но его сон был чутким — тихий гул защит, дыхание благословенной земли, холодок внимания Артемиды из сада и сладкая, навязчивая теплота, витавшая в углах — след Афродиты. Но сегодня он обращался не только к ним. Сегодня он собирал весь свой пантеон. Не для войны. Для приглашения. Он не стал рисовать магические круги мелком. Вместо этого он использовал то, что было под рукой, и то, что имело значение. · Центр: На пол он положил большой квадрат ткани, сшитый из лоскутов — кусок грубого льна (Рим), полоса шерсти викингов (Скандинавия), шелк с египетским орнаментом (Египет), вышитое славянское полотенце (Макошь, Жива, Леля), кусок тончайшей греческой ткани (Греция). Лоскутное полотно его собственной души. · Стихии по углам: · Север, Земля: Горсть земли с его участка, смешанная с щепоткой соли и тремя ржавыми гвоздями. На неё он поставил тяжелый кремневый камень. · Восток, Воздух: Перо ворона, купленное когда-то у таксидермиста, и благовоние из полыни и кедра, уже тлеющее в маленькой глиняной чаше. Дым вился тонкой струйкой. · Юг, Огонь: Чёрная свеча из пчелиного воска. Рядом — зажигалка. Без церемоний. Огонь был нужен, а не ритуал его добывания. · Запад, Вода: Чаша с родниковой водой, в которую он капнул немного мёда и опустил серебряное кольцо — подношение и проводник. · Личные якоря: По краям ткани он разложил то, что связывало его с богинями, к которым будет взывать. Не драгоценности, а символы: · Старый медный звонкий браслет (Фрейя — страсть, магия). · Небольшая фарфоровая фигурка кошки (Баст — защита, домашний очаг). · Обсидиановый наконечник стрелы (Сехмет — ярость, исцеление через разрушение). · Зеркальце в деревянной оправе (Афродита — любовь, отражение желания). · Серебряную подвеску в виде полумесяца (Артемида — дева-охотница, свобода). · Пучок засушенных целебных трав, перевязанный красной нитью (Макошь — судьба, плодородие земли). · Выточенную из дерева птицу (Жива и Леля — жизнь, весна, девичья сила). · Глиняную табличку с нацарапанной звездой (Иштар — небесная царица, война и любовь). · Чёрный обсидиановый шар (Эрешкигаль — подземный мир, неприкосновенный покой). · Засохший маковый короб (Мара — сон, забвение, зимняя смерть природы). · Кусочек гранита (Хель — холодная неизбежность, принятие). · Античная монета с профилем (Венера, Диана, Юнона — римские лики знакомых сил). Воздух в комнате начал меняться. Он стал тяжелее, насыщеннее. Каждый предмет, простая фигня на первый взгляд, тянул за собой шлейф ассоциаций, воспоминаний, обещаний. Лев вдохнул эту гремучую смесь. Его тело, помнящее дисциплину легиона, было собранно. Его дух, знакомый с медитацией шиноби, был сфокусирован. Его воля, закалённая в песчаных бурях службы Сету, готова была к долгой работе. Он разделся. Не для ритуала чистоты, а потому что одежда была барьером. Ему нужен был прямой контакт — кожи с воздухом, воли с эфиром. Холодок пробежал по его телу, по шрамам, оставшимся не на коже, а где-то глубже. Он сел на лоскутное полотно, скрестив ноги, положив ладони на бёдра. — Ну что, девочки, поработаем. Прошептал он хрипло, глядя на разложенные символы. Он начал не с призыва, а с признания. С напоминания о себе каждой из них. Закрыв глаза, он погрузился в воспоминания, не словами, а ощущениями. · Фрейя. Он вспомнил запах конского пота и металла в Вальгалле, грубый смех, и жгучую, простую страсть воина к женщине, встреченной после битвы. В его жилах потеплело, сердце забилось чуть чаще. Я помню твой дар — не стыдиться желания. Дай мне сегодня частицу этой смелости, этой огненной прямоты. · Баст. В памяти всплыл прохладный мрамор храма, тихое мурлыканье священной кошки у его ног, ощущение защищённости в стенах дома-крепости. Его дыхание стало глубже, ровнее. Дай дому твою чуткость, твоё умение чувствовать чужое присутствие. Пусть он станет для неё тёплым логовом. · Сехмет. Песок, хлёсткий ветер, хриплый рёв в ушах и жгучая боль от раны, которую затем лечили огнём и мазями. Мускулы на его спине напряглись. Дай мне твою хирургическую ярость. Чтобы я мог отсечь от неё прошлое, если понадобится. Не жалея. · Хатор. Звук систра, пьянящий запах пива и благовоний, томные движения танцовщиц, золото, смех. Губы Льва сами растянулись в лёгкой улыбке. Дай этому месту каплю твоего веселья, твоей музыки. Чтобы здесь могло быть не только безопасно, но и... хорошо. · Афродита. Он уже чувствовал её внимание — сладкую, липкую паутину на краю сознания. Он вспомнил не её коварство, а влажную прохладу морского бриза в Коринфе, дрожь в руках юноши, впервые касающегося тела возлюбленной. Ты уже здесь. Я знаю. Помни нашу сделку. Сегодня не для игр. Сегодня — для зова. · Артемида. Холодный лунный свет, пронизывающий лесную чащу, упругий лук в руках, чувство полного, безраздельного одиночества, которое не гнетёт, а возносит. Его мысли стали ясными, острыми, как наконечник стрелы. Благодарю за твой знак. Дай ей услышать зов через тишину, которую ты хранишь. · Макошь, Жива, Леля. Воспоминания были смутными, пахнущими ржаным хлебом, влажной пашней, дымом бани и задорными песнями на заре. Ощущение цикла: смерть зимой, рождение весной. Дайте ей здесь почву. Не для нового начала, но для остановки. Для передышки в вашем вечном круговороте. · Иштар. Блеск звёзд на чёрном небе Вавилона, тяжёлое дыхание после схватки, роскошные одежды, пахнущие дорогими маслами, и непререкаемая власть в глазах жрицы. В его голосе, когда он мысленно обратился, появились стальные нотки. Владычица, чья воля правит и любовью, и войной. Освяти этот призыв. Пусть он дойдёт как приказ, от которого нельзя уклониться. · Эрешкигаль и Хель. Бездна. Тишина могилы. Леденящий покой, в котором нет ни боли, ни надежды. Только конец и принятие. Лев позволил этому чувству коснуться себя, не сопротивляясь. Дайте мне вашу недосягаемость для суеты. Чтобы мой зов был не криком, а... тихим местом в кромешной тьме. Куда хочется прийти и забыться. · Мара. Сон. Не сладкий, а тяжёлый, как свинцовое одеяло. Забвение. Он вспомнил, как засыпал, истекший кровью, на снегу, и это было почти благом. Дай ей, если она придёт, возможность уснуть. По-настоящему. Без кошмаров. · Диана, Юнона, Венера. Римские тени. Чёткость закона, неприкосновенность границ, пламя домашнего очага и та же сладострастная мощь. Дополните образ. Сделайте призыв... универсальным. Чтобы он говорил на всех языках её усталой души. Он сидел так долго, возможно, час, возможно, больше. Его тело покрылось лёгкой испариной, не от жары, а от внутреннего напряжения. В комнате витал вихрь запахов: хвоя, мёд, пыль, металл, сушёные травы, слабый, едва уловимый запах диких роз. Воздух над тканью с символами слегка дрожал, как над раскалённым камнем. Лев открыл глаза. Они горели в полумраке холодным, собранным светом. Первая часть была закончена. Мост из его воспоминаний и воли был переброшен. Теперь нужно было по нему пройти и крикнуть. Он зажёг свечу на юге. Пламя вспыхнуло ровно, ярко. Затем взял чашу с водой с запада, сделал глоток, почувствовав холод и сладость мёда. Плеснул немного воды на землю на севере. Шипение. Поднёс чашу с тлеющим благовонием к свече, и дым на востоке стал гуще, ароматнее. — Стихии, не мешайте. Держите пространство. Сказал он грубо, без пафоса. Затем он взял в руки по очереди каждый символ, сжимая его в кулаке, вкладывая в него конкретную просьбу, и клал обратно. · Браслет Фрейи: Пусть она почувствует не похоть, а силу. Силу желания жить, бежать, быть. · Фигурка Баст: Пусть почувствует, что здесь есть укрытие. Что за этой дверью её не тронут. · Стрела Сехмет: Пусть её собственная ярость, её боль, найдут здесь выход. Не против неё, а для неё. · Зеркало Афродиты: Пусть увидит в этом зове не обман, не ловушку. А возможность. Просто возможность. · Полумесяц Артемиды: Пусть услышит в нём зов леса. Места, где можно быть собой. Дикой и свободной. · Травы Макошь: Пусть усталые ноги почувствуют под собой не камень дороги, а мягкую, принимающую землю. · Птица Живы и Лели: Пусть в её душе, если хоть капля жизни там осталась, дрогнет, встрепенётся. · Табличка Иштар: Пусть мой зов будет достоин внимания Царицы Небес. Пусть будет услышан. · Шар Эрешкигаль и камень Хель: Если вам нужен покой — он здесь. Если нужно забыть — здесь можно попробовать. · Мак Мары: Дай ей просто поспать. Хотя бы одну ночь. Он взял серебряное кольцо из чаши. Оно было холодным и мокрым. Встал на колени в центре лоскутного полотна, ощущая под коленями ткань всех своих жизней. Поднял кольцо так, чтобы в нём отразилось пламя свечи. И начал говорить. Не молитву, не заклинание. Письмо. Приглашение. Голос его был низким, хриплым от напряжения, но каждое слово падало в тишину комнаты с весом кованой монеты. — Аталанта. Дочь леса. Жертва божественного издевательства. Я знаю твою историю. Знаю вкус песка на твоих губах, когда ты бежала, брошенная. Знаю жжение в лёгких, когда ты обгоняла мужчин, доказывая, что место твоё — среди сильнейших. Знаю холодок ярости, когда они подсунули тебе эти проклятые золотые яблоки. Знаю горечь предательства, когда твоё тело и твой дух осквернили те, кому ты молилась. Он сделал паузу, в его глазах стояла не жалость, а жёсткое, почти злое понимание. — Я не бог. Не герой. Не спаситель. Я — Лев. И у меня есть дом. Он стоит на земле, которую я попросил лечить раны. Его стены помнят молитвы к Тьме, которая старше твоих и моих богов. Его порог благословила богиня-дева, которая, кажется, испытывает стыд за то, что не спасла тебя. Его воздухом заинтересовалась богиня любви, с которой я заключил сделку: она не будет совать сюда свои хищные пальцы. Здесь есть камин, в котором горит огонь, призванный давать тепло, а не жечь. Здесь есть вода, которая смывает сглаз. Здесь есть комната с кроватью, на которой можно утонуть в сне. Он говорил всё быстрее, вкладывая в слова всю свою волю, всю ту дикую смесь сил, которую собрал вокруг себя. — Я не зову тебя на бой. Не зову служить. Не зову любить. Я чертовски устал от этой всей мифологической херни. Я зову тебя остановиться. Сюда. Ко мне. Просто потому, что я могу это предложить, а ты, судя по всему, чертовски в этом нуждаешься. Нужна крыша. Нужны стены, за которыми не протянут к тебе руки с яблоками или стрелами. Нужна тишина. Нужно место, где можно, наконец, снять эти ебучие доспехи независимости, которые уже вросли в кожу, и просто... выдохнуть. Без страха, что в спину вонзят нож или пошлют ещё одного красивого ублюдка с подвохом. Голос его сорвался, стал тише, но не мягче. — Я обещаю тебе только одно: твоё «нет» здесь будет законом. Твой покой — священным. Твоя воля — твоей. Я не буду лезть. Я не буду спасать. Я просто предоставлю пространство. А дальше — как сама захочешь. Захочешь спать — спи год. Захочешь бить посуду — бей. Захочешь молча смотреть в окно — смотри. Захочешь уйти — дверь не заперта. Но сначала... зайди. Хотя бы посмотри. Потому что я зову. Искренне. Без подвоха. Это всё, что я могу дать. И всё, что я прошу — дай мне шанс это дать. Он замолчал. В комнате стояла оглушительная тишина, но она была живой, наполненной. Пламя свечи вытянулось в длинный, неподвижный столб. Дым от благовоний застыл в причудливых завитках, не рассеиваясь. Вода в чаше покрылась рябью, хотя никто к ней не прикасался. Лев опустил руку с кольцом. Его тело трясло от затраченных сил, как после многочасового боя. Он сидел на коленях, опустив голову, и ждал. Он вложил в зов всё: свою боль, свой гнев за неё, свою странную, необъяснимую нежность к этой изломанной легенде, своё обещание. Теперь выпустил это в мир, как выпускал огненный шар в небо в семь лет. Воля, выхваченная из эфира и облитая формой призыва. И что-то откликнулось. Не в комнате. Где-то далеко, за гранью реальности, в вневременном пространстве Трона Героев, где дух Аталанты вечно бежал по лесу своих воспоминаний. Она услышала. Это был не голос. Это было ощущение. Как будто в кромешной тьме её бега появилась... дверь. Неяркий, но устойчивый свет из щели под ней. И за дверью — обещание. Не любви, не славы. Покоя. Простого, человеческого, небожественного покоя. И голос, который говорил с ней не как с мифом, а как с живой, уставшей женщиной. Голос, в котором была сталь, пепел и какая-то дикая, неудобная честность. Она замедлила бег. Остановилась. Повернула голову. И посмотрела на эту дверь. Впервые за бесконечность её душа не рванулась прочь от нового соблазна, а... заколебалась. Заинтересовалась. В комнате Льва свеча дёрнулась и погасла, но не от сквозняка — будто её задули. Дым рассыпался. Вода в чаше успокоилась. Тишина стала обычной, комнатной. Лев поднял голову. Он ничего не увидел. Не почувствовал резкого притока силы. Но в груди у него что-то ёкнуло. Тихо, но отчётливо. Как щелчок сработавшего замка. Как тихий шаг на пороге. Он медленно, с трудом поднялся. Ноги затекли. Он подошёл к окну, глядя на тёмный сад. На серебристую яблоню Артемиды. — Ну что, приглашение отправлено. Теперь ждать. Прошептал он сипло. И где-то в глубине дома, в самом его сердце, отозвался едва слышный звук. То ли скрип половицы. Толи вздох. *** Лев стоял на крыльце, чувствуя, как дом за его спиной замер в неестественной тишине. И в этот миг он увидел. Не в саду. Не на дорожке. Она была на ветке старого хвойного дерева в двадцати метрах от него, присев на корточки, как большая кошка. Лунный свет падал на неё косо, выхватывая из темноты силуэт, от которого у Льва, ветерана сотен стычек, на мгновение остановилось сердце. Не от страха. От узнавания. Это была не красивая картинка из мифа. Это была плоть. Плотная, дикая, дышащая злостью и невероятной, сконцентрированной силой. Одетый в потрёпанную зелёную тунику и поножи, как у охотницы, её наряд был функциональным до аскетизма. Ткань обтягивала тело, не скрывая, а подчёркивая каждую линию мускулов, каждый изгиб. Невысокий рост, о котором он читал, не делал её хрупкой. Она казалась сбитой, компактной, как обсидиановый клинок — каждое движение таило в себе взведённую пружину. Её волосы, цвета воронова крыла, были растрёпаны ветром, в них запутались сухие листья и хвоя — не беспорядок, а знак долгого пути через леса и миры. Но лицо… Боги. Лицо. Оно было прекрасным не по-человечески. Холодные, пронзительные глаза светились в полумраке жёлто-зелёным отсветом, как у крупного хищника. В них не было ни страха, ни любопытства. Была оценка. Расчётливая, безжалостная оценка добычи или препятствия. Её губы, полные и бледные, были плотно сжаты. А над висками, в этой массе волос цвета спелой пшеницы с изумрудной чёлкой, настороженно торчали, подрагивая на ветру, два пушистых, заострённых уха. Не украшение. Часть её. Звериная часть. И тогда его взгляд, против его воли, скользнул ниже. Туника, короткая, оставляла бёдра почти открытыми. И эти бёдра… Широкие, пышные, мощные. Не женственные в обычном смысле, а сильные, как у бегуна или скалолаза, способные сжать седло или ствол дерева с силой, ломающей кости. Они плавно переходили в невероятно округлые, высокие ягодицы, чья упругая форма угадывалась даже в этой напряжённой позе на корточках. Грудь, не огромная, но высокая и упругая, отчётливо вырисовывалась под тканью, и даже в лунном свете он видел, как сквозь материал проступают твёрдые, будто налившиеся точки сосков. Это была красота дикого зверя, не знающего стыда, — грубая, откровенная, дышащая чистой, животной силой. Он стоял, не двигаясь, чувствуя, как её взгляд сканирует его, будто ищет слабое место для удара. В горле пересохло. Он знал, что должен что-то сказать. Любой другой на его месте уже лежал бы с стрелой в горле или бежал. Но в нём говорил не страх, а что-то иное. Древнее, узнавшее своего. — Ты долго будешь сидеть на дереве, или зайдёшь в дом? Там теплее. Произнёс он наконец, и его голос прозвучал удивительно спокойно в звенящей тишине. Её уши дёрнулись. В её глазах, таких же звериных, как и уши на голове, мелькнула искра — не удивления, а скорее раздражённой ярости. Он говорил с ней не как с призраком или богиней. Как с… гостьей. Нагло. Она не ответила. Вместо этого она двинулась. Не слезла, не спрыгнула. Она сорвалась с ветки, и её движение было настолько стремительным и бесшумным, что глаз едва успел зафиксировать зелёную вспышку в воздухе. Она приземлилась на мягкую землю, присев на одно колено, и тут же выпрямилась, как пружина. Теперь она была в десяти шагах, и Лев почувствовал исходящую от неё волну — запах хвои, влажной шерсти, горькой полыни и чего-то металлического, как кровь. Он увидел лук в её руке. Небольшой, изогнутый, тёмного дерева, знаменитый Таурополис. Стрела на тетиве не была наведена на него. Она была опущена вниз, но её пальцы лежали на древке с такой готовностью, что любое движение могло стать последним. — Ты, тот, кто орал в пустоту. Кто лез в мою голову со своей… жалостью. Её голос был низким, хрипловатым, как рычание. В нём не было ничего женственного. Она произнесла последнее слово с таким презрением, что оно прозвучало хуже любой угрозы. Лев медленно, очень медленно поднял руки, показывая пустые ладони. Но не в жесте сдачи. Скорее, демонстрации: смотри, я тоже не прячусь. — Не орал, говорил. И не лез. Звал. Разница есть. Поправил он тихо. — Какая разница? Все вы, мужчины, хотите одного. Взять. Обмануть. Сломать. Слова — только шум. А потом идут золотые яблоки или копьё в спину. Она сделала шаг вперёд. Её движения были плавными, кошачьими, каждое мгновение готовыми перейти в бег или прыжок. Она была так близко, что он видел тонкие шрамы на её руках, укол от шипа на щеке, настоящую грязь под коротко остриженными ногтями. Её звериные уши были прижаты к голове, а из-под короткой туники у неё на пояснице свисал пушистый, беспокойно подрагивающий хвост. Проклятие. Часть её. И он вдруг понял — она не стыдится их. Они были её частью, как лук и ярость. — Я не дам тебе яблок, Аталанта, у меня их нет. И копьё я тоже не подниму на тебя. Обещал. Не только тебе. Артемиде. Сказал Лев, глядя прямо в её горящие глаза. Имя богини заставило её замереть. Прижатые уши дёрнулись, настороженно выпрямились. В её взгляде на миг промелькнуло что-то неуверенное, почти… болезненное. — Не смей… Не смей говорить её имя. Ты, со своей тёмной душой и молитвами ко всем подряд. Ты оскверняешь… Начала охотница, и в её голосе впервые появились нотки чего-то кроме ярости. — Она услышала, и благословила это место. Для тебя. Ты чувствуешь это? Холодок в воздухе? Тишину? Это — её дар. И моё обещание. Здесь не будет ловушки. Перебил он её, твёрдо. Аталанта замерла, её ноздри расширились, будто она в самом деле принюхивалась к воздуху. И он понял — она чувствует. Чувствует благословение Артемиды, вплетённое в самую суть дома, в землю, в тени. Её хвост перестал дёргаться, повис неподвижно. — Зачем? Что тебе с этого? Ты хочешь слугу для своей войны? Рабыню для постели? Говори прямо. Я ненавижу ложь больше всего на свете. Выдавила она наконец. Вопрос прозвучал не как обвинение, а как искреннее, животное недоумение. Лев опустил руки. Теперь они стояли друг против друга почти вплотную. Он был выше, но она, казалось, занимала всё пространство своей дикой, необузданной силой. — Я хочу дать тебе место, где можно спать, не ожидая удара в спину. Где можно снять эту ебучую тушу вепря с плеч и не бояться, что её отнимут. Где можно просто… перестать бежать. Хотя бы на время. А что я с этого получу? Успокоение. И, возможно, союзника. Но не раба. Никогда. Слова Моракса несли в себе ту самую искренность, которая проходила через все психологические барьеры Аталанты как раскаленный нож сквозь масло. Он видел, как дрогнула её нижняя губа. Как её пальцы, сжимавшие лук, разжались на долю секунды. В её звериных глазах, таких же диких, как у тех, кто её вскормил, бушевала внутренняя буря. Ненависть, приученная за жизнь, сталкивалась с чем-то новым — с этим странным, настойчивым покоем, что исходил от дома и от него самого. С памятью о его молитвах, которые не просили, а оплакивали её. Которые звали не к себе, а… домой. — Я не верю тебе. Прошептала аргонавтка, но в её голосе уже не было прежней силы. Была усталость. Древняя, как мир, усталость вечного бега. — И не надо. Верить не обязательно. Просто зайди. Посмотри. Если не понравится — уйдёшь. Дверь не заперта. Ты же видишь, я не ставлю преград. Коротко бросил Лев и повернулся к охотнице спиной. Это был самый безумный поступок в его многочисленных жизнях. Он подставил спину охотнице, которая ненавидела мужчин, для которой он был всего лишь очередным претендентом на её свободу. Каждый мускул в его теле кричал об опасности. Но он сделал шаг к распахнутым стеклянным дверям гостиной. Потом второй. Он ждал свиста стрелы каждый миг. Но стрела не прилетела. Он услышал тихий, едва уловимый звук — мягкий шаг босых ног по траве. Не бег. Не прыжок. Неуверенный, осторожный шаг. Потом ещё один. Он не оборачивался. Он вошёл в дом, в объятия тёплого, спокойного воздуха, пахнущего деревом и дымом камина. Прошёл в гостиную и только тогда, у камина, остановился и медленно обернулся. Она стояла на пороге. Не внутри. На самой границе, где заканчивался камень террасы и начинался дубовый пол. Её фигура, освещённая теперь тёплым светом ламп, казалась ещё более рельефной, ещё более… реальной. Зелёная ткань туники отливала золотом, обтягивая каждую выпуклость её тела: упругий изгиб груди с твёрдыми сосками, резко очерченный пресс, те самые мощные, пышные бёдра и круглая, высокая задница, полная животной силы. Грязь на её ногах казалась не грязью, а частью пейзажа, из которого она пришла. Её звериные уши настороженно вращались, улавливая каждый звук дома, а хвост медленно вилял из стороны в сторону, выдавая внутреннюю борьбу. Она не смотрела на него. Она смотрела в дом. Её хищный взгляд скользил по стенам, по камину, по высоким потолкам. Она вдыхала воздух, и Лев увидел, как дрогнули её ноздри. Она чувствовала благословение Артемиды. Защиту Тьмы. Даже сладковатый, опасный след Афродиты. И что-то в её позе изменилось. Напряжение не ушло, но его окрасило… недоумение. Осторожное, недоверчивое, но недоумение. — Здесь… тихо. Сказала она наконец, и её голос прозвучал в гостиной странно, чуждо, как голос из другого мира. — Да. Здесь тихо. Можешь остаться. На час. На ночь. Навсегда. Решать тебе. Просто ответил Лев. Он указал рукой на широкий диван перед камином, на ворсистые мягкие ковры разбросанные на полу. Потом двинулся на кухню. — Я сделаю чай. Или вино, если хочешь. Есть еда. Он ушёл, оставив её одну на пороге её нового, незнакомого мира. Он не стал давить. Не стал уговаривать. Он дал ей пространство. Как дают его дикому зверю, зашедшему с холода. Стоя у плиты, грея воду в чугунном чайнике, он прислушивался. Сначала — ничего. Потом — тихий, почти неслышный скрип половицы. Один. Потом другой. Не быстрые шаги охотника. Медленные, осторожные шаги существа, изучающего логово. Когда он вернулся с двумя глиняными кружками дымящегося чая, она уже была внутри. Не на диване. Она сидела на полу, у самого камина, спиной к тёплому камню, поджав под себя ноги. Её лук и колчан лежали рядом, на расстоянии вытянутой руки. Она не расслабилась. Она была собранна, как и прежде. Но она была внутри. Он молча поставил кружку рядом с ней на каменный бортик камина и отошёл к противоположному креслу, оставив между ними пространство. Себе не стал наливать. Просто смотрел. Аталанта не сразу посмотрела на чай. Её взгляд был прикован к пламени. Оранжевые языки отражались в её звериных глазах, делая их почти золотыми. Она сидела так долго, что Лев уже подумал, что она впала в транс. Но потом она медленно, будто нехотя, протянула руку, взяла кружку. Обожглась, вздрогнула, но не одёрнула руку. Просто поднесла чашку к лицу и втянула носом запах. В её глазах снова промелькнуло то же животное недоумение. Чай пах травами и мёдом. Неопасно. Странно. Она сделала маленький глоток. Подержала горячую жидкость во рту и проглотила. Потом ещё один. Она не сказала «спасибо». Она даже не посмотрела на него. Но она пила. И в этот момент, в тёплом свете камина, Лев увидел не просто легенду, не просто слугу. Он увидел женщину. Измождённую, израненную, с когтями и клыками, выставленными против всего мира. Но женщину. Сидевшую у его камина и пившую его чай. Её упрямая, яростная красота в этой обстановке казалась одновременно нелепой и невероятно, богохульно притягательной. Он откинулся в кресле, закрыл глаза. Работа была сделана. Она пришла. Теперь всё зависело от неё. И от тех сил, что наблюдали за этим со своих небес, — холодной Артемиды и сладострастной, заинтересованной Афродиты. Игра только начиналась. И первой фигурой на доске была она — дикая, прекрасная, несущая в себе всю боль мира Аталанта. А за окном, в саду, на серебряной яблоне Артемиды, качнулась ветвь, будто от кивка невидимой головы. И в воздухе на миг стало слаще, будто кто-то затаил дыхание в предвкушении.