mea maxima culpa

Тьма была оглушающей, давила, словно бетонная плита, медленно опускаясь на грудь. В ней не было пустоты: она жила, дышала, шептала, наблюдала. Сколько бы времени ни прошло, но глаза так и не научились различать границы, а кровь, сочившаяся из разорванной плоти, не сворачивалась, будто само тело было хотело оставаться открытой раной. Она стекала тонкими, вязкими нитями, впитываясь в холодный камень пола, оставляя за собой темные, почти черные разводы. Цепи тянули в разные стороны, выворачивая суставы, растягивая кожу до предела. Казалось, ещё миг и она лопнет, обнажив хрупкое, давно измученное нутро. Но тело не ломалось до конца. Оно заживало, медленно, насмешливо, причиняя боль более изощрённую, чем сами раны. Плоть срасталась, чтобы тут же быть снова вспоротой. Каждый новый рубец был напоминанием: конца не будет. — Ты всё ещё здесь? Голос прозвучал слишком чисто для этого места. Он резал тишину и разум не выдерживал диссонанса. Белоснежные волосы, крылья за спиной это символы спасения, но от которых хотелось кричать. Ангел. Тот, кто поощрял грех, вскрывал кожу с нежной точностью, слизывал кровь, словно это было удовольствием для него. — Ты чудовище. — вырвалось из девушки, на последнем остатке воздуха. Ответа не последовало. Только его дыхание, близко, слишком близко. Оно обжигало, напоминая, что она ещё не умерла окончательно. Что всё ещё здесь. Что боль это единственное доказательство её существования. Холодные пальцы скользнули по животу, играючи, почти лениво. Каждое прикосновение отзывалось внутри резким, фантомным выстрелом, хотя кожа оставалась целой. — Чудовище не я, — тихо сказал он. — А он. Имя не было произнесено, но оно повисло в воздухе. Вопросы копились, гнили внутри, но сил озвучить их не осталось. Она лишь опустила голову. В ту же секунду цепи сжались сильнее, впиваясь в старые синяки. Девушка вздрогнула, но не подняла взгляда. Ангел провёл ладонью выше — по шее — и нежно, почти невесомо сжал. Не до удушья. До осознания. Нежная кожа вспыхнула алым. Отпечатки его рук покрывали тело, как клейма собственности. — Уже не больно? — Уже неважно. Сознание утекало, словно вода. Боль смешивалась с изнуряющей усталостью, стирая границы между ощущениями. Наступил покой, липкий, обманчивый. Тело осело на пол, безвольно, почти замертво, лишь руки всё ещё держали цепи, создавая издевательскую иллюзию свободы. Волосы закрыли покрасневшие, воспалённые глаза. Ангел присел рядом. — Мы оба тонем в отчаянии. Посмотри на себя. Эти красные следы… они прекрасны. Твоя боль делает меня живым. Возможно, мне стоило бы извиниться. Но у меня нет такого права. Слова растворялись в давящей тишине. Ни жалости. Ни сожаления. Только холод и густой, сладковатый запах ужаса. Очнулась она от боли, резкой и пронзительной. Невольный крик сорвался с губ. По животу текла горячая кровь, доказывая, что жизнь ещё цепляется за плоть. Пальцы дрожали. Она подняла голову. Теперь боль перестала быть врагом. Она стала целью. Единственным способом убедиться, что внутри ещё что-то осталось. Ангела рядом не было. Зато был голос. Липкий, близкий, невидимый. — Терпишь? Воздух стал густым, вязким. Каждый вдох давался с усилием, будто лёгкие наполнялись пеплом. — Терплю. Кровь смешалась со слюной, стекая из уголка рта. Холодное дыхание обожгло кожу, голову сдавило, будто её медленно сжимали в тисках. Смех? хриплый, изломанный ударил по ушам и почти сразу исчез. Когда воздух стал чище, она увидела белые перья. — Ты пришёл. Он молчал. Этого было достаточно. — Перестань терпеть, — прошептал Ангел. — Ему нужны твои страдания. Не твоя стойкость. Она усмехнулась. Чувства умерли. Боль стала пустой оболочкой. Внутри расползалось отчаяние, пожирая остатки надежды. Она была вещью. Игрушкой. Безвольной куклой в руках извращенной фантазии «хозяина». — Тогда начни с себя, — прошептала она. — Достань свои ножи. Голубые глаза Ангела вспыхнули алым. Что-то гнилое и демоническое шевельнулось под безупречной оболочкой. Он коснулся её губ, стирая кровь, причиняя новую, методичную боль. Затем — ниже. К ещё открытым ранам. Язык скользнул по ним, будто зализывая, и тут же — разряд, заставивший тело дёрнуться. — Продолжай. Покажи свои страдания. Боль взорвалась. Цепи впились, разрывая старые шрамы, превращая тело в открытый нерв, где бы не коснулся, резкая боль отзовется по нарастающей. Ангел отшатнулся, закрываясь крыльями. Мрак вырвался наружу, рвя металл, ломая оковы. Она упала. И, прежде чем сознание окончательно погасло, прошептала: — Mea maxima culpa. Тьма вернулась не сразу. Она не обрушилась, не накрыла и не сомкнулась, она просочилась. Медленно, как яд, подавляя и без того сломленный разум. Сознание собиралось по кускам, но каждый из них был пропитан болью, словно память больше не существовала без неё. Первым ощущением стали цепи. Они снова были на месте. Холодные, тяжёлые, влажные, будто впитали в себя всё, что она когда-либо пролила. Металл врезался в запястья и лодыжки. Тело висело неровно, перекошено, как сломанная кукла, возвращённая на гвоздь. Раны зажили лишь наполовину этого было достаточно, чтобы не умереть, и недостаточно, чтобы перестать чувствовать. Она попыталась вдохнуть глубже — грудная клетка отозвалась тупой, гулкой болью. Воздух здесь был плотным, как дым, но дыма не было. Лишь ощущение, что каждая молекула пропитана чем-то древним и чуждым, насквозь пропитаным злобой и ненавистью. Глаз она не открывала. Не потому что не могла, а потому что не хотела видеть, что ждёт. — Порадуй меня еще. Голос не пришёл извне. Он возник внутри, словно мысль, которая не принадлежит ей. Без тембра, без эмоций. Ровный, глубокий, как звук, отражающийся от стен бездонной мглы. Она не ответила. Цепи едва заметно дрогнули, будто что-то невидимое проверяло их натяжение. — Ты всегда можешь больше, — продолжил голос. — Даже когда тебе кажется, что ты упала достаточно глубоко. Перед закрытыми глазами начала сгущаться тьма. Не просто отсутствие света, форма. Она колыхалась, переливалась, словно густая дымка, лишённая источника. В ней не было очертаний, но было намерение. Дым не приближался, он завис на расстоянии вытянутой руки, словно существовало правило, которое даже он не имел права нарушить. Она открыла глаза. Тьма перед ней была гуще окружающей. Она не отражала свет, она его поглощала. Внутри дымки иногда вспыхивали едва различимые красные отблески, как угли под слоем пепла. И с каждым таким всполохом в её теле что-то отзывалось, дёргалось и сжималось, словно эти искры были связаны с её нервами. — Баал. — прошептала она. Имя сорвалось само. Не как вопрос, а как признание. Дымка слегка заколыхалась. Это было похоже на усмешку, если бы усмешка могла существовать без лица. — Ты помнишь, — сказал он. — Хорошо. Память делает боль глубже. Она попыталась дёрнуться, но цепи ответили мгновенно. Металл впился с новой силой и по телу прошла волна знакомого жжения. Не острая, но выверенная и рассчитанная. — Не прикасайся ко мне, — прохрипела она. В ответ раздался тихий, почти ленивый смешок. Он не звучал грубо, но давил изнутри, заставляя зубы сводить, а виски пульсировать. — Я не касаюсь, — сказал Баал. — Мне это не нужно. Ты уже принадлежишь мне. Дымка приблизилась на долю сантиметра и воздух между ними стал невыносимо тяжёлым. Казалось, если она сделает вдох, лёгкие наполнятся не кислородом, а пеплом. — Навеки, — продолжил он. — Ты была моей задолго до того, как поняла, что значит слово «я». Внутри что-то дрогнуло. Не страх, а принятие. От этого стало хуже. — Я не твоя, — прошептала она, хотя голос звучал пусто, словно слова больше не несли смысла. — Ты мой сосуд, — спокойно ответил Баал. — А сосуд не выбирает, чем его наполняют. Дымка закрутилась, медленно, гипнотически. В её движении не было спешки. У него не было нужды торопиться, время здесь давно перестало иметь значение. — Твоя боль, — сказал он, — не наказание. Это пища. Ты кормишь меня каждым вдохом, каждым криком, причиняя себе боль, каждым разом, когда умоляешь внутри себя о конце. Её пальцы дрогнули. Она даже не заметила, что сжала их в кулаки, пока ногти не впились в ладони. — Я больше ничего не чувствую, — выдохнула она. Баал замолчал. Мгновение тянулось бесконечно. Затем дымка дрогнула и красные отблески вспыхнули ярче. Чужие голоса вокруг шептали о смерти, о грехах и не могли замолчать. — Ложь, — сказал он мягко. — Ты чувствуешь меня. Знаешь что именно ты хочешь мне дать и делаешь это с ювелирной точностью. И в тот же миг боль изменилась.Она не усилилась, но стала еще тяжелее. Это была не вспышка, не удар. Медленное, тотальное сжатие, будто сама сущность решила сомкнуться вокруг неё. Не тело болело. Всё, что когда-то делало её отдельной и живой, начало растворяться. Образы всплывали и тут же тонули. Лица без имён. Голоса без звука. Чувства без причины. Всё перемешивалось, превращаясь в вязкую массу, из которой невозможно было вытащить ни одной цельной мысли. — Отпусти, — прошептала она, уже не зная, к кому обращается. — Отпусти себя, — поправил Баал. — Ты слишком долго цеплялась за форму. Позволь мне забрать твою боль навсегда, только тогда ты будешь свободна, когда насытишься муками, а после, я буду насыщаться тобой, этой сладкой агонией, именно ты способна дать мне то, что я хочу, так дай нам обоим того, чего мы жаждем. Цепи задрожали сильнее. Не рвались — резонировали, будто подстраивались под каждое движение. С каждым звоном оно билось всё тише, всё реже, словно устав поддерживать то, что больше не хотело быть целым. Баал наклонился ближе. Она чувствовала его присутствие в голове, под кожей, между рёбрами. Но прикосновения не было, лишь ощущение, что граница между ними стирается. — Посмотри на себя, — сказал он. — Как долго еще ты сможешь пытаться противиться? Тело было изранено, изломанно, исписано рубцами. Внутри ничего не осталось, лишь тлеющий огонь жизни, который был готов вот вот потухнуть, оставив только тьму. Там, где раньше были желания, страхи, надежды, теперь зияли провалы. И в каждом из них медленно тлел красный свет. — Это я, — сказал Баал. — Я — то, что осталось, когда всё остальное сгорело. Она больше не сопротивлялась. Сопротивление требовало усилия, а усилий не осталось. Даже отчаяние выдохлось, превратившись в ровную, глухую пустоту. Боль больше не оставляла уколы в сердце, она стала фоном, постоянным шумом, как далёкий гул. — Что будет со мной? — спросила она без интереса. — Ты перестанешь быть пленницей, — ответил он. — Ты станешь богом. Тьма начала подниматься. Не снаружи, а изнутри. Все вокруг мутнело, словно чёрная вуаль медленно опускалась на зрачки. Последним, что она увидела, были красные отблески в дымке, ставшие почти нежными. — Спи, — сказал Баал. И тогда она окончательно отпустила. Цепи больше не ощущались. Тело стало далёким. Имя ненужным. Глаза застлал мрак не как тьма клетки, а как отсутствие самого надзирателя. Не было больше «она». Было только тихое, ровное существование в чьей-то тени. Где боль это дыхание. А дыхание молитва, обращённая не к небу, а к самому дьяволу.. Баал не заметил его сразу. Он был слишком занят — впитывал остатки того, что ещё можно было назвать личностью. Баал не спешил. Он никогда не спешил. Всё, что сопротивлялось, рано или поздно уставало. Но затем пространство дрогнуло. Ангел стоял рядом, смотрел на происходящее словно во сне, пытаясь понять правильность своих мыслей. Обмякшее тело девушки больше двигалось, но он чувствовал, жизнь в ней угасла не до конца. Он ли виноват в этом? Может он сам, своими руками, помог Баалу сотворить это с невинным человеком. Но руки не были в крови, лишь это оправдывало. Но разум пытался противиться. Он их хозяин, он тот, кто подчинил своей власти и вытягивал все самое светлое, чтобы оставить внутри только боль и ненависть. Но ангелы непорочны, а крылья всегда остаются белыми, ровно до того момента, как тьма не окрасит их в серый, по кусочку доказывая принадлежность души к самому темному миру. — Что ты здесь делаешь? Твоя миссия выполнена, мне нужен новый человек. — Прошептал Баал, на несколько секунд отвлекаясь от безжизненного тела. — Приведи его мне. Но Ангел не двинулся с места. Он чувствовал как сердце девушки начинает биться ровнее, громче, словно пытается заглушить голоса вокруг. Пальцы девушки дрогнули, веки резко открылись, из нее вырвался громкий, оглушительный, крик.