Не вспоминай

Зал опустел. Остался лишь тот, кто очень хорошо подвинул корону ей на голове, и теперь хочет поговорить. — Привет, — неуверенное, вымеренное, прошуршавшее об руку у рта, но аккуратное приветствие раздалось в повисшей между взглядами тишине и не получило в ответ ничего, кроме тени от края полуулыбки и ранее сложенных под грудью рук. — Н-да, удивительно, — ощущение неловкости под её абсолютно прямым взором только нарастает, Олег меняет позу на более расслабленную, надевая свою маску шута, раз уж серьёзный разговор будто не ладится. И её зазвучавший насмешливо-мягкий голос вдруг разрезает пространство перед ним: — Да ладно, я с самого утра тут. Я, кстати, тебя видела. Просто такая суета, неудобно было отвлекать. — Ну да, ну да, — ему колется, что Марина посчитала нужным не ставить в известность только его. Ровно как и все остальные, что не сказали ему ни слова. Такой общий незамысловатый сюрприз. — Что думаешь? Олег пытается отшутиться, что думает о её назначении, перебирая чепуху про утренние заморозки в мае и на юг улетевших журавлей, не дождавшихся своего сентябрьского вече в Куприянов день. Она усмехается и всё же просит его быть серьёзным, а он не хочет её расстраивать своим «сожрут тебя, Марин» и вновь сводит к шутке, которая стремительно срывается в искреннее «Чёрт. Я тебя рад видеть». Срывается раньше, чем он успевает это обдумать, а получает в ответ снова буквально ничего — всё та же повторившаяся тень полуулыбки. Будто она больше не говорит о «них». Это его «рад» ждало слишком долго — то ли с момента, как он подошёл к двери конференц-зала, то ли с момента её увольнения, то ли с их последнего разговора на даче Нины. Олег почувствовал, как что-то внутри него, что-то давно застывшее, начало оттаивать. Он видел, как её губы сжались, как она едва заметно покачала головой, и в этом почти ровной выдержанной безэмоциональной реакции было столько всего: и лёгкое разочарование, и почти болезненная, но принятая констатация факта, и спокойствие. И это ударяло его хуже, чем если бы Нарочинская смотрела на него с презрением — это было почти равнодушие, выкованное из боли и самосохранения. — Ну как ты, держишься? — Брагин не отправил ей даже сообщение с сочувствием — не тревожил её вдобавок ко всем переживающим обстоятельствам. Марина почти ничего ему за разговор не сказала, однако он чувствует в ней перемены. Что бы Нарочинская не отрицала, но он хорошо её знает со всеми колючками. И сейчас перед ним сидит она — будто вся та же, но уже другая, уже не его. И, зная ответ, спросил: — Как ты теперь? Ты одна? — Нет, — Брагин хотел бы добавить «увы». Но его это уже касалось. Главное, чтобы этому очередному «увы» не пришлось бы снова носы бить. А то Нарочинская так хорошо продемонстрировала, в какое «увы» на дорогой тачке она может вляпаться. Разбирается в людях зато, утверждает она, как же. — Начинаю новую жизнь. Она спокойно снисходительно на него смотрит — все те же ямочки, всё тот же горящий искренний взгляд, кроме… Блестящего золотого кольца на безымянном. Женат, а ничего не меняется. Он рад её видеть. А она уже умеет скучать не по нему. Марина действительно «застегнулась», чтобы не замёрзнуть. Собирала себя по осколкам, словно разбитое зеркало, и склеивала, поворачивая каждый кусочек так, чтобы больше не отражать его. Каждый бережно уложенный осколок прежней себя пропитывался новой реальностью, где Олега больше не было, но был другой, без помощи которого не обошлось. Тот, кто вечерами ждал её с неумело, но старательно приготовленным ужином; тот, кто после тяжёлой смены находил в себе желание вытащить её из дома на хотя бы двадцать минут, заведомо зная, что в сердце ещё есть место не для него; тот, кто не требовал от неё ничего, кроме присутствия, и кто пережил множество отказов под её виноватый взгляд. И оберегающе превращал её «сама» в «я справлюсь за тебя, или вместе». — А ты как? — А я… А вот как я, — он слышит шаги позади себя — вернулась Лена. Марина смотрит им двоим вслед и почти без сожаления медленно опускает ежедневник на папки, позволяя пролететь ему последние восемь сантиметров и упасть с глухим звуком. Опирается руками об стол, ставя точку в своей голове. Она выдержала.