Бесконечность

Сатору держит очки за дужку и неподвижно стоит на последней ступеньке, смотря только на Сугуру. Его слова эхом раздаются в голове Годжо поверх набора картинок всех возрастов и эмоций. Чувства разом поглощают его, смешиваясь в грязное месиво. Нужно взять себя в руки, но он просто не может. Тело не отвечает на запросы, оно подчиняется только порывам, диктуемым чужим голосом, идущим разрядом по каждой клетке. Сатору не замечает, что все взгляды в комнате устремлены на него. Они смотрят и боятся что-то сказать. Они помнят, что было в последний раз. В их головах сейчас именно это слайд-шоу, а не какое-то другое. Юки нервно сжимает ручку в пальцах, а Мегуми тревожно ощущает каждую бутылку на барных полках за спиной. Юдзи непонимающе смотрит на зал и всех вокруг, пока Нобара боится спуститься по лестнице, понимая, что всё это значит. Но клуб всё же был местом живым, созданием со своим разумом и силой, и оно не могло допустить немой сцены ещё дольше. Большая семья, в которой просто не бывает минуты тишины и покоя. Поэтому всех вокруг от происшествий, а Сатору от его же эмоций, спасает бедная входная дверь, в очередной раз влетающая в стену. Вмятину за ней периодически замазывали, но надолго этого не хватало, потому что эти двое так и притягивались друг к другу. Этой аурой обладал весь клуб. Сугуру вздрагивает, а Чосо, держащийся за грудь, падает на колени у него за спиной, пытаясь шумными вдохами удержать жизнь в теле. Юки неловко морщится, прикрывая глаза пальцами левой руки. Серебряный браслет часов скатывается по запястью. Сатору мотает головой, прогоняя наваждение и делая шаг со ступеньки. — Здравствуй, Сугуру, — он смотрит не на него, а на Чосо позади. Так не хочется видеть, что поменялось в знакомых чертах. — Я не думал, что тебя отправят. Но, видимо, кто-то очень беспокоится за моих сотрудников, раз по первой возможности прибегает. — Это больше плановая проверка. Всё нормально? — Гето вопросительно сводит брови и наклоняется к Чосо. — Пойдёт, — кивает Чосо, уже окончательно отдышавшись. Потом он берётся за протянутую руку и встаёт на ноги, отряхивая коленки. Сатору смотрит на этот жест с нескрываемой эмоцией злости и ревности. Сугуру не имеет права подлизываться к его сотрудникам. Но Годжо молчит, зачем-то хочет постараться не спорить. Хотя он знает, что можно было отправить кого угодно, просто сам Сугуру напросился, и Сатору не знал для чего, поэтому бесился ещё сильнее. Он же просил не сметь прикасаться к нему и его жизни. А Гето, как всегда, делал всё наоборот, ещё и у него на глазах. — Кугисаки! Я жду тебя! — зачем-то кричит Сатору и проходит мимо Сугуру, мельком глянув на того. — Юки, у меня дела, ты сегодня за меня. Простите, вынужден откланяться. Годжо едва не делает реверанс, выходя из зала и осторожно прикрывая за собой дверь. Сугуру с Чосо переглядываются. Мимо проходит Нобара и останавливается перед ними, застёгивая пушистую куртку до горла. — Здрасьте. Спасибо, — она кивает Сугуру и хлопает Чосо по плечу. — Сегодня ты опоздал очень вовремя. Чосо криво улыбается ей в ответ. — Что это вообще было?! — Итадори не ждёт никаких ответов на свой вопрос, но и промолчать он не может.

***

— Всё нормально? — Нобара пристёгивается на переднем сиденье и боковым зрением смотрит на Годжо, сжимающего руль и прожигающего лобовое стекло взглядом. Сатору вздыхает. — Да. Нет… Понятия не имею, — Годжо с силой трёт бровь и поворачивает ключ в замке зажигания. — Все же помнят этот цирк. Позорный. — Да ладно Вам, — Кугисаки взмахивает рукой. — Со всеми бывает. Вы главное меньше эмоциями действуйте. Сатору так не умел. Для него всегда самым правильным было то, как он чувствовал. И именно Сугуру пробуждал в нём всё самое яркое. Ослепляющее вспышкой счастье, разрезающую на куски печаль и горячо текущий по венам гнев. Гето всегда был для него слабым местом, удары по которому он так и не научился переносить. Солнышко. — А ты сама так делаешь? — Сатору выезжает с парковки на главную дорогу и поправляет зеркало заднего вида. Он не пристёгнут и ведёт одной рукой. Нобара смотрит на своё отражение в боковом зеркале, поджимая губы. — Я бы хотела быть холодной, слушать мозги. Но… как тогда быть собой? — Никак. Мозги всем говорят одинаковое, а сердце у каждого разное, — Годжо возвращает вторую руку на руль. — Но это так… моё мнение. Кугисаки смотрит на дорогу, замерев и вжавшись в мягкое кресло. Слова вьются вокруг, но она никак не может собрать по кусочкам мысль. Сатору же точно так же смотрит на дорогу. Он не включает радио, не ставит свой плейлист, не говорит о чём-то отвлечённом. Нобара знает, что у него в голове точно так же кружатся слова, только он из них ничего не сложит. Годжо просто бесконечно будет прокручивать одни и те же моменты, одни и те же фразы, одни и те же ситуации, пытаясь уловить там что-то новое, найти какие-то очередные объяснения или подтверждения. Почему Сугуру решил прийти именно сегодня? Почему он вообще пришёл? Почему мы тогда перестали общаться? Если бы я тогда промолчал… Я всё ещё значу для него что-то? Можно ли ещё всё исправить? Я же всё ещё----- — Нельзя делать только так, как чувствуешь, — Нобара поворачивается лицом к Сатору. — Понимаете? Вы же хотите помириться, да? Это у Вас в глазах всё. Но это одна сторона, а другая — гордость. А есть вещи важнее её. Всегда хочется быть правым, ни в чём не виноватым. Только всегда виноваты все. И в голове мысль, что нужно сделать шаг навстречу. А потом… — А потом другая мысль, что это никому не надо, что поезд уже уехал. Но в то же время я чувствую, что надо, что тянет. Я же знаю его. И себя знаю. И… Ну не может всё просто так быть. Кугисаки кивает. Это всегда удивительно — видеть в ком-то человека, такого же, как и ты. С собственными чувствами и мыслями. И ей так странно от осознания, что Годжо Сатору не внеземное существо, он всё тот же набор непрерывно делящихся клеток и закрученных цепочек ДНК. Не холодный и неуязвимый, а ранимый и хрупкий. Это только в делах Сатору собранный и непоколебимый, а сейчас, в салоне, где только он, она и их внутренности, сидит со снятой кожей, с глазами на мокром месте и сжимает добела пальцы на руле.

***

— Так, мы сегодня работаем в итоге? Или нет? — Чосо стоит между Сугуру и баром. — Да работайте, я не даю, что ли? — Гето пожимает плечами. — Я тут не то чтобы по работе. Юдзи хмурится и косится на Мегуми. Тот слушает, засунув руку с полотенцем в стакан. — Подожди, — Юки, кажется, всё осознаёт. Только ей надо узнать, совпадают ли её мысли с мыслями Сугуру. — Ты пришёл, чтобы- — Да, да, — Гето не даёт ей договорить. — Я хочу помириться с Сатору. Проверка — это предлог. А просто так он бы меня сюда не пустил. Я вообще в отпуске! Юки качает головой в усмешке. — Как у вас всегда всё сложно… А от нас ты чего хочешь? — Да ничего. Работайте, как работали. Я же знаю, что у вас всё по полочкам, поэтому сильно придираться не буду. Мне бы только… чтобы Сатору от меня не бегал. — Этого я тебе не обещаю, — Юки отводит взгляд в сторону, задумавшись о чём-то на секунду. — Но мы с Чосо тебе поможем. — Мы тоже, — кивает Итадори, говоря о себе и Фушигуро. — Только я вообще ничего не понимаю.

***

Сугуру сидит за столом у сцены и заполняет рабочие бумаги, параллельно с этим занося в ежедневник пометки чёрной ручкой. Если он «на работе», то почему бы ей не заняться? Он максимально сосредоточен, даже несмотря на музыку, которую Чосо включает заново каждые полторы-две минуты. Сегодня клуб не откроют, поэтому кто-то устроил выходной, кто-то занят работой в другом месте, а кто-то привязан к «Бесконечности». — И почему такой красавчик сидит один? — Тодзи свешивается над Гето и осторожно проводит пальцами по краю его челюсти, совсем невесомо, только кончиками. Сугуру продолжает смотреть чётко на бумагу и писать. Рука у него не дрожит, выводя ровные мелкие символы. — Потому что он работает, — холодно отвечает Гето. — Какие-то проблемы? Или мне их создать? — Не делай вид, что мы не знаем друг друга, Сугуру, — Тодзи наклоняется совсем близком и шепчет в ухо. Юдзи сидит у бара с липкими руками и весь в апельсиновом соке. У него сегодня нет никаких дел. Совсем. Поэтому он помогает Мегуми. И уже разморозил два холодильника, отмыл все чашки до белоснежного блеска каким-то секретным рецептом с лимоном и солью (Фушигуро до последнего не верил, что это сработает, и минуты две ещё рассматривал обновлённую чайную пару, пока Итадори раз в двадцать секунд оповещал его о том, что он же говорил). А теперь Юдзи выполнял новое задание: нарезал апельсины на кубики для заморозки льда с наполнением. Мегуми несколько раз сказал ему, что он может так не стараться, но Итадори чувствовал большую ответственность, нарезая квадратики чуть ли не по линейке. Фушигуро лишь иногда улыбался уголками губ, кидая взгляд в его сторону. Закончив с пятым апельсином, Юдзи поставил локти на стойку, делая перерыв. Прозрачный сок стекал с пальцев по запястьям. Итадори обернулся на почти полностью пустой зал и наблюдал за необычной картиной. Тодзи склонился над проверяющим совсем не в деловой манере. Юдзи хмурится и мотает головой, пытаясь привлечь внимание Мегуми, но тот очень занят своими мыслями. Тогда Итадори тянется через всю стойку и стучит ему по груди тыльной стороной ладони, незапачканной соком. Зелёные глаза сверкают, уставившись на Юдзи, и зрачок поедает радужку. — Что происходит? — полушёпотом спрашивает Итадори. — А тебе вообще нормально, что ты хотел прострелить башку своему работодателю, когда ему было в два раза меньше твоего? — Сугуру смотрит снизу вверх, и его нежные черты лица исчезают в неприязни. — Как он вообще с тобой общается?! — Мы хотя бы общаемся по-человечески… — невзначай протягивает Тодзи. Он всегда знал, куда бить. Сугуру дёргает, и внутри всё сжимается. — Тебя это не касается. Ты — причина всего. Как в природе есть плесень, гниение и коррозия, так и среди людей — отрава. И всё равно хватает совести так себя вести. — Нет, Гето. Мои поступки лишь фактор, и за своё я уже давно ответил. А ты даже после всего держишься за прошлое. И ты, и Годжо. Я всегда говорил ему, что не выгорит. Но вы одинаковые. Он не отпускает, ты не подпускаешь. Потом наоборот. И своими словами ты сейчас только доказал мне всё то, что я и так знал. Сугуру внимательно смотрит на Тодзи, сжимая ручку в кулаке что есть силы. Обожжённые правдой внутренности пульсируют. Никто так и не помог ему с одной вещью: принять прошлое и перестать зависеть от него. Сатору не был в этом виноват. У него своя правда, свои ценности. Если бы Сугуру прожил его жизнь, он бы поступил так же? Тодзи плохой человек, от этого мнения Гето никогда не откажется. Но был ли прав Сугуру, когда убеждал Сатору отказаться от Мегуми? Был ли прав, когда называл его чудовищем или эгоистом? Как сейчас он помнил всё, что сказал ему Годжо. И как тогда знал и понимал, что правды там нет. Только боль. Вся боль, которую он причинил Сатору, и которую тот хотел вернуть. Вот кто был чудовищем и эгоистом всё это время. — Давай каждый будет делать свои дела, ага? Тодзи сначала сидит на сцене, замерев на несколько секунд, а потом уходит в рабочую комнату; через минуту хлопает дверь на задний двор. Сугуру протяжно выдыхает и утыкается в документы, накрытые подрагивающей мокрой пеленой.

***

Сатору сбавляет скорость, подъезжая ближе к тротуару. Машина ныряет в выемку по её форме между мусорным баком и концом металлического заграждения, выкрашенного в серый цвет. Нобара наклоняется к окну, чуть согнувшись, и смотрит на улицу напротив. За всю поездку она даже не спросила, куда они едут. В доступной ей видимости было несколько дверей: розово-салатовый цветочный магазин (вряд ли, по дороге их было много, а ничем особенным они обычно не отличались), тёмно-зелёный продуктовый «двадцать четыре часа» (Сатору захотел купить водички? Это тоже маловероятно), бар, который был ещё закрыт, и тату-салон. И если им не надо было уединяться в переулке от любопытных глаз, то он был самым подходящим местом. Двойная дверь и большое окно из трёх стёкол. И всё было покрашено в чёрный. Над дверью висела вывеска «Страсть» с леттерингом под пламя. На двери белым была нарисована голова тигра — по половине на каждой её части. По окну же полз василиск, оплетая хвостом с узорчатой чешуёй перегородки стёкол. А между ними на стене висела прямоугольная чёрная доска, на которой мелом было нарисовано звёздное небо, на котором чётко выделялось созвездие Южного Креста. Нобара вышла из машины, слишком сильно хлопнув дверью, но Годжо даже не обратил на это внимания. Он только кивнул на тигриную морду с витиеватым узором шерсти и сощуренными в охотничьем выпаде глазами. Почему они сюда приехали? Сердце Кугисаки забилось чуть быстрее, хотя ничего ужасного её ждать не могло, она это точно знала. Да, Годжо был странным, но точно не тем, кто разберёт её на анатомический макет в подвале тату-салона. Сатору открывает дверь и ждёт, пока Кугисаки зайдёт в помещение. Над головой гипнотически звенит колокольчик со спускающимися золотыми бабочками на нитях. Вдоль левого края шла красная полустенка с чёрным широким бортом поверх неё. Вся она была увешана эскизами в рамках под стеклом. За полустенкой на чёрном мягком кресле сидела девушка в чёрном просвечивающем корсете, под которым был перламутровый лиф с широкими лямками. Ещё на ней была чёрная длинная юбка в облипку с рисунком крупных перьев от белого к лиловому, из-под которой выглядывали массивные ботинки. — Сатору! Как давно мы не виделись! — воскликнула девушка, как только колокольчик замолк. Она сразу же встала и обошла своеобразную стойку. — Кирара, здравствуй. Хакари сейчас занят? — Годжо сдержанно реагирует на тут же подошедшую к ним девушку. Из-за обуви Нобара снова оказалась самой низкой. — У меня тут… семейное дело. — А, — кивнула Кирара. — Да, у него как раз запись слетела. Он у себя. — Восемнадцать-то есть? Кирара усмехнулась и кивнула на одну из табличек, стоящих на полустенке. Либо будь совершеннолетним, либо молись. Без возвратов, только снять кожу. Нобара, не зная, что сказать (и нужно ли это вообще), бросила взгляд себе под ноги, сталкиваясь с жёлтыми глазами чёрной пантеры на полу. Рыжая стояла прям в её раскрытом рте, на красном языке между белоснежными клыками. Острые белые усы расходились в стороны. — Пойдём, — Сатору взял её под локоть и повёл за собой по узкому коридору, в конце которого была тёмно-зелёная дверь с круглой ручкой. Все стены были в точно таких же эскизах, как и на входе. Да и вообще все рисунки были сделаны в одной стилистике, что говорило о полностью ручной работе над этим местом. Хаотично были прибиты полки с какими-то книгами в потрёпанных тканевых переплётах, свечами в подтёках воска, масками с целым спектром эмоций, мерцающими кристаллами и ещё множеством всякой дребедени, которую Кугисаки не успела разглядеть, врезавшись в остановившегося Годжо. Тот лишь глянул на неё из-за плеча и постучал в дверь из вежливости, а затем сразу же открыл, проходя в просторную комнату. За небольшим столом из чёрного дерева под белым светом лампы сидел парень с лиловыми дредами, сосредоточенно выводивший линии у себя на руке машинкой. Как только он услышал, что кто-то вошёл, то сразу же выключил её и отложил в сторону, поднимая голову. На его лице не было ни капли изумления. — О, Сатору. Привет, — Хакари кивает на небольшой диванчик у стены. — Давненько мы не виделись. Наконец-то решился на татуировку? — Ты знаешь, что я никогда в жизни этого не сделаю. Сатору делает шаг в сторону дивана и садится на него, пока Нобара молча стоит в дверном проёме. — Хакари Киндзи, — парень вскидывает руку с начатым рисунком на ней. — Не стой в дверях, гармонию нарушаешь. Нобара кивает и быстро закрывает за собой дверь. Она осматривает комнату, в которой слились всевозможные культуры: на стене большой золотой китайский дракон, служащий полкой, на полу мозаикой выложен яркий узор черепа, очень напоминающий Калаверу, статуэтки Будды повсюду, бонсай в прямоугольном сером горшочке, гавайские маски, пляжная танцовщица, раскачивающая юбкой. Вся эта мешанина образов создаёт ощущение нереальности происходящего. Тебе просто снится этот день и эта комната, она существует только посреди бесконечной во все стороны белоснежной материи. — …Слышишь? — Хакари щёлкает пальцами, и Нобара тут же переводит взгляд на него, схлопывая все образы в одну лиловую точку. — Я говорю, где рисунок хочешь? — А. Ну… — Кугисаки хмурится и оборачивается через плечо к зеркалу во весь рост, стоящему у стены позади неё. Она накрывает правую лопатку левой ладонью и, продолжая держать руку в таком положении, смотрит на Хакари. — Вот здесь. И чтобы по размеру примерно такой же был. Киндзи мысленно что-то прикидывает и кивает несколько раз так, как обычно кивают в такт музыке. Он принимается убирать своё рабочее место и вытирать чёрную кушетку, отражающую свет лампы. — А это вообще больно, нет? — спрашивает Кугисаки, садясь на подлокотник дивана, хотя рядом с Годжо места предостаточно. Хакари опускает спинку кушетки до упора и поворачивается к гостям. — Больно, когда близкие предают, а это так… просто татуировка. Сатору тут же вздыхает и закатывает глаза. — Ну хоть раз без этого можно? — Ты и сам всё знаешь, — с лёгкой улыбкой отвечает Киндзи, приглашая Нобару к месту. Рыжая смотрит на затягивающий внутрь себя чёрный несколько секунд, а потом снимает через голову футболку и ложится на кушетку. Она щурится, выдыхая через. Холодная кожа касается тёплой в ожидании иглы.

***

— Итак, что ты… Спасибо, — Юки поднимает голову и улыбается подошедшему с подносом Юдзи. Он ставит на стол литровый прозрачный чайник, в котором заварен апельсиновый чай с пряностями. Две чайные пары идут следом. — Что-то ещё? — Итадори похож на щенка, который терпеливо ждёт очередного броска мячика. Желательно как можно дальше. — Нет, спасибо, этого хватит. — Цукумо ещё раз улыбается и провожает Итадори взглядом до бара. — Так вот. Что ты собираешься делать, если конкретно? У тебя есть план? Или хотя бы идеи? Сугуру сидит напротив, сложив слева от себя в кучу все свои пожитки и подпирая их локтем. — План… был. Пока я не увидел, что Сатору всё там же. Я думал, что остаться с ним один на один будет не самым сложным, но теперь не уверен. Он делает всё, лишь бы не приближаться ко мне даже рядом с кем-то, так что один на один не останется тем более. Вот и что делать? К столику подходит Чосо и осторожно разливает чай в две чашки. — Надо сделать так, чтобы он не додумался, что это не случайность. Простите, что подслушиваю, но я хочу строчку о себе в свадебной речи. Сугуру вопросительно смотрит на Юки, даже не зная, как правильно отвечать на такие чересчур самоуверенно-слащавые представления о будущем. Как бы Сугуру не хотел верить в самое лучше и утешать себя, но такой сценарий не казался ему реалистичным. На это указывало множество фактов: он не знает, что на самом деле у Годжо в голове, они выросли, они могут быть совсем разными на самом деле. Не стоит думать о лучшем, чтобы не расстроиться, если случится худшее (по этой причине Гето ещё даже не совсем уверен, что ему получится банально поговорить с Сатору за всё оставшееся ему время). План минимум — поговорить. План максимум — вернуть дружбу. А загадывать что-то большее может быть опасно и больно. — Ты, конечно, мастер что-то такое придумывать… — высоко поднимает брови Цукумо, оставаясь повёрнутой к Сугуру и одними глазами давая Чосо понять, что она его слышала. Чосо моментально смущается. — Блин, не берите в голову. Не отфильтровал я что-то. — Да ладно… — Сугуру тянется к чашке и прячет в ней эмоции. — Я буду благодарен, если вы мне поможете. Это всё. И без Тодзи, если можно. Юки думает о том, что Чосо прав. Годжо не должен догадаться, что это нечестная игра. И всё должно быть не только без Тодзи. По-хорошему, в плане должны остаться они трое. И Мегуми с Юдзи. Но их роль будет в том, чтобы выйти из плана максимально непринуждённо. Сатору больше всего доверяет Фушигуро и ей. А значит, испугавшись остаться один на один с Сугуру, заставит кого-то из них быть вместо него. И нужно помешать ему. Желательно его же руками. Мегуми не болеет. Даже с уважительной причиной работу не пропускает. Если надо, то будет и двадцать четыре, и сорок восемь, и семьдесят два часа тут торчать. Надо сделать так, чтобы он заранее договорился с Сатору на другой порядок. Что уйдёт раньше и придёт раньше. Тут им надо будет подумать, для чего. В работе Годжо держит слово, поэтому не сможет оставить Мегуми вместо себя или вместе с собой… И тогда переключится на неё. Здесь включается Чосо. Годжо привык к его хаосу в семейной жизни. Но в этот раз хаоса будет побольше. Где-то тут Годжо окажется в клетке. Но как он в неё зайдёт изначально?.. Нанами. Кенто Нанами. Конечно. Кто же ещё, если не любимый бухгалтер? У которого тоже появятся какие-то невероятно важные и невероятно неотложные дела. Прямо в тот день, когда ему нужно что-то сделать с документами. И сможет сделать это за него только Сатору. Как тут откажешь старому другу или скинешь его просьбу на других? Так пропадает ключик от запертой клетки. А причём тут Итадори? Он же тоже есть в этом плане. Да ни при чём, собственно говоря. Тут ответ невероятно банальный. Он там, где Фушигуро, и нигде больше.

***

Мегуми открывает холодильник и смотрит на бледно-розовый, с красными вкраплениями, торт на подложке. Кровавое месиво из клубники лежит поверх крупных тёмных ягод голубики. Фушигуро чувствует, как весь его рот наполняется слюной, и жадно сглатывает, а потом тянется к подложке, доставая торт и сразу закатывая глаза от прохладного запаха сладости и ягод. Фушигуро делает шаг назад и хочет закрыть локтем дверцу холодильника, но какой-то жуткий лязг заставляет его вздрогнуть. — Итадори, будь осторожнее на кухне, — спокойно говорит он, хотя первая его реакция была, как у крольчонка в ночном лесу. — Как ты узнал, что это я?! — удивлённо спрашивает Юдзи, поднимая с пола упавшую миску с насадками на миксер и сгребая сами венчики в неё же. Мегуми ставит торт на главный стол по центру и усмехается, а затем оглядывается в поисках ножа. — Ну а кто ещё придёт ко мне? Они же не знают, что мы сейчас будем тут делать, — улыбается Фушигуро, снимая один из ножей со стенки. Инумаки корпел над этим тортом весь вчерашний день, но по закону подлости теперь его старания никто не сможет оценить. Или почти никто. Он написал Мегуми, что с тортом можно делать что угодно, раз клуб закрыт на неопределённое время. И Фушигуро решил не медлить, потому что в кондитерских навыках Тоге сомнений у него никогда не было. — Что-то типа мой кровавый Валентин? — усмехается Итадори. — Он самый, — кивает Мегуми, погружая нож ровно в центр. Итадори достаёт две чайные ложки с длинными тонкими рукоятями, почему-то они нравились ему больше обычных. Потом он разливает заваренный Фушигуро чай (чёрный с ягодным ароматом) и смотрит, как большой кусок шлёпается на его тарелку с ножа. — Обалдеть, — качает головой Юдзи, заметив идеальный разрез. — Внутри зелёный, а снаружи розовый… — По-моему, Инумаки говорил, что матча скоро испортится, поэтому надо пустить её… — Фушигуро поднимает в воздух свой кусок и перекладывает его на тарелку. — В расход. Итадори кивает и берёт свою тарелку на ладонь. Он опирается поясницей на стол, отламывая щедрый кусок ложкой. Там и ягоды, и крем, и бисквит сразу. — А что ты думаешь о деле с управляющим? — спрашивает Юдзи, параллельно жуя. — Блин. Это один из лучших тортов в моей жизни. — Ага, — соглашается Фушигуро, опираясь рукой на стол так, чтобы смотреть на профиль Итадори. — А насчёт Сатору… Не знаю, там может быть любой исход. От раскрытых ворот в рай до апокалипсиса. — Всё потому, что он нечестен с окружающими, а главное — с самим собой. Непринуждённость в тоне Итадори подкупает Фушигуро, но потом он мысленно произносит эту фразу ещё два раза и не понимает, о чём она. В каком плане Сатору нечестен? Даже если Годжо о чём-то врёт («недоговаривает», как обычно он сам это называет), то какое отношение это имеет к Сугуру? Тем более Мегуми прожил с ним достаточно лет, чтобы читать его (пусть иногда с усилием, но не таким и большим). — Я не совсем понимаю, что ты подразумеваешь под честностью, — Мегуми отпивает чай, делая такой большой глоток, что боль начинает расходиться в груди. Фушигуро прикрывает глаза, но не подаёт вида, что ошпарил всё внутри. — Это дедушка так говорил. Всё плохое между нами появляется, когда мы нечестны в своих чувствах. Ты что-то чувствуешь, но не говоришь об этом, а молчишь, отодвигаешь от себя и других, будто оно исчезнет. Но он говорил, что оно станет монстром и съест сначала тех, кого ты любишь, а потом тебя. Мегуми почему-то смеётся. — Прости, просто это так по-детски звучит. — Может и звучит. Но разве ты не согласен?! — Итадори отставляет от себя тарелку и берёт чашку двумя руками. — Да согласен… Осторожно, горячо может быть. — Ну вот, какая разница, как что звучит? Суть всё равно в том, что если ты что-то чувствуешь, то нужно сказать об этом, правда же? Итадори вскидывает брови и поворачивает лицо к Фушигуро. Зелёные глаза до этого постоянно возвращавшиеся к выбритым вискам, к ровной линии челюсти, к губам, в уголке которых остался розовый, как его волосы, крем, тут же погружаются в торт. Мегуми никогда об этом не скажет. Даже под дулом пистолета, даже под угрозой перебить весь бар. Это просто глупое мимолётное увлечение. Так уже было, а они просто похожи. Нет, они совсем разные. И всё равно, оно исчезнет, если ты в это поверишь. Только в глубине души Фушигуро знал, что не поверит. — Правда. Нужно только сказать, это же так просто, — через силу улыбается Мегуми, чувствуя, как саднит обожжённый ложью и кипятком язык.

***

Ровный белый потолок, на нём нет ни одной неровности, ни одной трещины, ничего, за что можно зацепить взгляд. Лампа с тремя отростками. Окно в половину стены, прямоугольное, серое. Белые простыни, белое одеяло, белая кровать. Тумбочка тоже белая, на ней книги, прочитанные наполовину ещё месяцы назад, толстый журнал с кроссвордами и судоку, две ручки — чёрная и красная. И огненные листья с другой стороны окна. Ветви упираются в стекло, отрываются ветром и летят на землю. Что можно ощутить, наступив на неё голыми ногами? Её холод и то, с какой мягкостью пальцы продавливают её. А если был дождь, то она будет хлюпать под ногами, и можно будет провалиться глубже в грязь. Или даже пройтись по лужам, шлёпнуть по ним так, чтобы брызги разлетелись во все стороны. Так странно помнить все эти ощущения и понимать, что этого больше никогда не будет. Май неотрывно смотри в окно, и слеза скатывается по щеке. Она слышит, как за спиной открывается дверь в палату, и быстро вытирает лицо о плечо. Маки стоит с пакетом хурмы и халатом, накинутым на её плечи. — Привет… — шёпотом говорит Май и откашливается. — Привет. Блин, весь день не говорила. — Прости, что я без предупреждения. У меня выходной, поэтому решила заглянуть. Тем более уже сезон, — Маки поднимает пакет, в котором ярко-оранжевые кругляши лежат один к одному. Май улыбается. Каждый раз, когда приходит Маки, она чувствует хоть что-то в этом однообразном серо-белом больничном цикле. Проснулся — позавтракал — ничего — ничего — обед — сон — ничего — ничего — ужин — сон — проснулся — позавтракал — На самом деле, она не понимает, почему её ещё не выписали. Потому что всё, что можно было срастить или заживить, срослось и зажило. И она не понимала, зачем она тут торчит и сколько ещё это будет длиться. Хотя один плюс был — пока что ей не нужно думать, что делать со всей её жизнью дальше. Где и с кем жить, что делать, как справляться самой. И как смотреть изо дня в день обычной нормальной жизни на два неподвижных отростка, от которых она не избавится никогда. Ни оторвать, ни выбросить, ни отрезать. Ни-че-го. — Держи, — Маки ставит ей на ноги белую миску с помытой хурмой. Никаких ощущений. Когда она успела это сделать? Она что-то ей говорила? Небольшие побочные эффекты от таблеток, которые ей давали. Всё такое туманное, как будто ты постоянно выходишь посреди фильма и возвращаешься. — Думаешь, уже спелая? — Май берёт одну штуку и рассматривает пару секунд, а потом кусает. — Так же плохо, как и всегда, — отвечает Маки, чувствуя, как во рту у неё всё высыхает и сморщивается. — Вяжет ужасно. — В этом и суть! — Май всегда любила немного незрелые плоды. — Это кайф. В больнице такого не дадут уж точно. Я уже с ума схожу от правильности еды тут. Маки осматривает палату и кивает на окно. — Хочешь, потом сходим погулять? Дождь только завтра нарисован. Май усмехается и кладёт хурму обратно в чашку. — Не хочу, всё равно я там недавно была. А ты и так целыми днями на ногах. И что значит «сходим»… Я уже никуда не смогу сходить в нормально понимании. Маки прикусывает щёку, осознав, как неловко выбрала слова. — Прости. Прости. Я не хотела как-то задеть тебя. Май останавливает её, сжимая предплечье сестры ладонью. — Я знаю. И ещё я знаю, что как это не называй, суть одна — ходить я не смогу. — Май бьёт кулаком по ногам под одеялом, а затем пытается притянуть колени к себе. — Я ничего не чувствую. И никогда не почувствую. Я же знаю, что с этим уже ничего не сделаешь. Потому что, если бы можно было, я бы уже могла стоять хотя бы пару секунд. Они бы начали что-то делать, а не просто держали меня тут. А так… Внутри Маки всё плавится. Она знает, что всё можно исправить. Что можно будет действительно постоять, походить, побегать, попрыгать, потанцевать. Да что угодно можно будет сделать, только стоит ей выиграть суд. Запретить родителям приближаться к ним и их жизням. И тогда всё станет возможно. Но Май ещё нельзя о таком знать. Она не может сказать своей сестре, что её можно поставить на ноги, просто родители этого не хотят. Потому что страшнее, чем думать, что твои ноги больше никогда не зашевелятся — понимать, что всё можно исправить, но тебя лишили права на это. — Знаешь, я себя даже успокаиваю так. Пытаюсь внушить себе, что я рада, что не смогу ходить. И у меня неплохо получается. — Что ты такое говоришь? — Просто я понимаю, сколько времени и сил бы заняло вернуть всё то, что я потеряла. И боль снова вернулась бы. А я не хочу потратить годы на два грёбаных шага. Если это вообще возможно. Май не замечает, как переходит на шёпот. Как слёзы катятся по её щекам. Как по щекам Маки зеркально бегут такие же. Только причины у них противоположные. Возможно. Возможно. ВОЗМОЖНО. Всё внутри Маки кричит, но она не может произнести ни слова, сжимая руку сестры как можно крепче. Это единственное, на что она сейчас способна. И Май уже давно не просит большего.

***

Нобара прижимается грудью к чёрной коже кресла, чувствуя, как игла оставляет след. Сатору сидит сбоку, закинув ногу на ногу, и иногда поглядывает на неё. — Долго там ещё? — недовольно спрашивает рыжая, не думавшая, что тату-сеанс это настолько муторное занятие. — Почти закончил, — отвечает Хакари, проводя по коже салфеткой. — А для чего конкретно это нужно? — спрашивает Нобара. И почему-то этот вопрос начал волновать её только сейчас. Сатору вздыхает. Почти всегда у него именно так и спрашивали. За всю жизнь лишь пара человек с безразличием отнеслась к такой метке. И Тодзи был одним из них. — Просто семейная традиция. Все, кому помогает наша семья, обязаны отметить себя таким образом. Радуйся, что мы не живём в эпоху Хэйан: тогда это клеймо выжигалось. А тут вот… человечность и прогресс. — И-и-и… Закончил, — Хакари выключает машинку и снимает перчатки. — По-моему, вышло прилично. Он протягивает Нобаре небольшое зеркало. Кугисаки поднимается на руках, и её кожа отлипает от кресла, будто с картонной коробки снимают скотч. Она подносит зеркало к лицу, рассматривая чёрного дракона на лопатке через второе зеркало, которое за ней держит Хакари. Взгляд голубых глаз замирает на женской груди, но никаких эмоций у Сатору это не вызывает. — Одеться не думаешь? — спрашивает он. — Будто тебе не всё равно, — отвечает Нобара, дожидаясь, пока Хакари накроет рисунок плёнкой. — Думаю, ты с таким отношением к вещам многое видел. — И то верно, — усмехается Годжо, открывая бумажник и не глядя доставая оттуда несколько купюр. Сатору оставляет деньги на столике и идёт на выход, думая, что хоть у него и не было никаких татуировок или меток, чёрный дракон всё равно был неотъемлемой частью его жизни. И это было в сотню раз хуже выжженного клейма.