Простая человеческая жизнь

Осенью и зимою 1919 года в войне с большевиками длилось перемирие. Пётр Яновский, рядовой 2-й пехотной дивизии, был уверен, что его отпустили на побывку лишь по этой причине. Болезнь жены была совсем незначительной; к его приезду она уже встала и сейчас, бодро шагая из костёла с крестником на руках, рассказывала: – …ксёндз такой добрый да хороший! Болтают бабы про него да Марцинякову всякие гадости – да я не верю. Он ведь молодой, а такой учёный! И имя бедному крошке выбрал такое… доброе. Фелицьян – это значит «счастливый». Да вы ведь слышали; он сам сказал.          Пётр блаженно улыбался, морщил нос от холода и кивал. Бог помог ему: он снова в родных Клементовицах – месит снежную кашу на любимых улочках! Это не по москалям стрелять… Дурные воспоминания о Вильне на секунду встали перед глазами. Крестьянин вздрогнул, перекрестился. – Что это с вами? – строго спросила жена, резко остановившись. Малютка Фелицьян, кажется, уснул – по крайней мере, перестал скрипеть несмазанной телегой. – Так, милая, дурные мысли мучают. На войне-то кровь везде… раны, смерть. – Я вам дома дам выпить святой воды, – порешила жена, так же резко придя в движение. – И глядите, не жалейте их больно, еретиков. Ещё соблазнят переменить веру… – Да они ведь, страх подумать, и вовсе безбожники. – Немыслимо! – пробормотала Эва и ещё ускорилась. Пётр поспешил за нею. За ними – несколько любопытных детей и тощий пёс.          Конечной точкой маршрута была, конечно, серая и обледенелая изба Петшаков – родителей новоявленной христианской души. Казимир, верно, пропадал где-то на подёнщине, а мать новорождённого, ещё слабая после родов, отдыхала на лежанке, застеленной матрасиком из соломы. Её дети – Тадек и Вандзя – возились в углу, пытаясь поймать особенно шустрого таракана. Эва поморщилась: – Ну и грязь ты развела, Юзефа! А ещё у панов служила!          Родильница жалобно посмотрела на неё несчастными чёрными глазами: – Как… как малютку назвали? – Фелицьяном. Ксёндз говорит, мол, это значит «счастливый». Счастье, стало быть, принесёт. – Пётр подошёл к столу. – Дать тебе хлебца? – Дайте, пане, – попросила Юзефа. Дети тоже подбежали к солдату, запросили: – Дайте, дайте! Батька не велел трогать ножа. – Сейчас, как говорит пан поручик, «пять минут на реконсцировку», – улыбнулся Пётр. Эва, неодобрительно качая головой, отдала младенца матери. – Как так можно, – прошептала она, довольно зло глядя на маленького Тадека, – как так можно! Он тебя принял, кормит ублюдка твоего – а ты…          Родильница вздрогнула. Для неё привычны были упрёки. Так же, по привычке, она зашептала: – Я всё сделаю, пани… только встану. Не могу пока вставать… встаю и падаю. – Эва у нас строгая. – Пётр придвинул к себе горшок с кашей. – А что, никто не пришёл на крестины? – Пришёл, – отозвалась с порога ещё одна баба. – Слава Иисусу! Вы не знаете ли, как там мой Лукаш? Не видали его? – Во веки веков… Не видал. – Пани Левандовская? – засуетилась родильница. – Садитесь, откушайте… – Глупенькая, – фыркнула та, оправляя юбки. – Какие же мы пане? Всё никак не привыкнешь. А холодно тут… – Затопите печь, – прошептала Юзефа, прижимая к себе младенца. – Тадек сунул поленце в печку, да обжёгся, теперь и подойти к ней боится.          Подошло ещё несколько человек – если не считать Яновских и Левандовскую, одни бедняки. Правда, и они трое были не шибко богаты; однако у Петра была своя земля, в личной собственности, и это уже было что-то, а Лукаш Левандовский был бы вполне зажиточным, если б не имел дурной привычки играть в карты с лавочником. Грех-то какой! Тем временем люди расселись, застучали ложками. Нашлась и водка… – Я вам говорю – во-от такого чёрта видел, с такими рожищами! – пугал Левандовскую нищий. – Страх какой! – Пейте больше – и не такое привидится, – пробурчала Эва. – Что ты делаешь, паскудник, не спихивай сестру с лавки! – А она толкается, – заявил Тадек. И его больно дёрнули за ухо. – Ублюдки все такие, с гнильцой, – зашептала Яновская соседке, батрачке Каролинке. Та охотно кивала, уписывая кашу за обе щёки. – Скольких ни видела – все злые, кусачие, как собаки. – Это оттого, что грех родительский им душу портит, – заявила Каролинка уверенным тоном полкового лекаря. Петру стало жалко и Тадека, и всех бенкартов на свете. Он горько вздохнул и посмотрел на икону: – Однако Господь велит быть милосердным. Так ли я говорю? – Так, так, – раздались голоса. – Ну, за крёстного батюшку.          «Христу одному известно, как будет, – подумал Яновский, осушив рюмку. – Знавал я нескольких… незаконных, как будто ничего люди. Эвуся не в меру сурова, как с нею заговоришь – так и выходит, что все кругом – гадкие грешники. Да! Так оно, может, и есть, а всё же судить – грех. Интересно, – взглянул он на маленького Фелека, – что Господь для него рассудит? Добро или худо? Ой, хоть бы добро! Грех это большой – людям зла желать…»          Солдату показалось, что тёмные глазки Фелицьяна глядят на него и благодарят за хорошие слова. На кого же он будет похож, на мать? На секунду Яновскому показалось, что он видит взрослого крестника – отчего-то с суровым лицом и без креста на шее. «Ох, права жена: пить меньше надо!» – решил Пётр, отводя взгляд. ***          Не надо, впрочем, думать, что детство нашего героя было таким уж несчастным. У него даже были игрушки – погремушки из коровьих рожков с горошинами, коники, выструганные отцом, да брат с сестрой. Правда, той же весной Тадек скоропостижно умер от скарлатины. Люди говорили, что Казимир грустил по пасынку едва ли не больше, чем жена. «Жалко мальчишку, мог бы уже гусят пасти», – бормотал он, поглядывая на печь, где недавно отлёживался больной. Вообще Петшак, хоть и обладал скверным характером, был по-своему добр. Жену свою, которую пани привезла Бог весть откуда и бросила на произвол судьбы, сбежав от пана, он взял брюхатой неизвестно от кого; щедро жертвовал на костёл и в вере придерживался строгих убеждений. С людьми своего круга держался свободно, однако с более богатыми становился, что называется, «себе на уме» и упрямо торговался за каждый грош. Оттого Казимира не слишком охотно нанимали; впрочем, он без дела не сидел, совался в поисках работы повсюду и обычно хоть какую-то да находил. Была у него и черта, ценимая добросовестными людьми – абсолютно трезвое поведение. Эва Яновская, родная кузина, хвалила его за это и за религиозное рвение. Но иные даже посмеивались над её протекцией: – Ханжа страшная и заноза! Петшаки все такие!       Казимирова жена, как уже говорилось, была взята им из панского имения – точнее, тогда, когда пан выставил проштрафившуюся горничную на улицу. Пани привезла её откуда-то из-под Гродно. Никто не знал и не мог знать её семьи (если у Юзефы когда-то была семья), поэтому к ней относились с подозрением – как ко всему пришлому, неизвестному. Поведение девушки тоже не прибавляло ей доброй славы: она так явно не сумела себя сберечь, что на венчании живот шёл уже впереди новобрачных. Люди более жалостливые винили в том пана: дескать, мог бы обуздать свою мужскую прислугу и племянника, изредка наезжавшего в деревню. Им отвечали: нельзя же уследить за всеми сразу! Так или иначе, робкая иноземка живо стала жертвой мужского внимания. Юзефа была и в самом деле робка до пугливости, послушна и молчалива; на этом достоинства заканчивались – Бог не одарил девушку ни красотой, ни особенным умом. Казимиру, по-видимому, хватало этих её достоинств – никто не замечал между ними больших ссор. Он только гневался, когда жена не соблюдала какого-нибудь обычая; кричал, что панский разврат испортил её, и дурь теперь нужно выбивать, как зерно из колосьев. Юзефа на это автоматически бросалась на колени, целовала руки своему господину, и муж остывал: ему льстили такие почести, даже бессознательные.       В подобной обстановке Фелициан рос до семи или восьми лет. Он часто болел, но всегда выздоравливал, и знающие люди говорили матери, что дитя подменённое; более образованная публика до Петшаков не снисходила. Другие дети редко играли с Фелеком, а чаще травили его, сбившись в кучку, или не обращали внимания. Правда, был у него и друг – Янек Яновский, тихий, серьёзный и богобоязненный. Играла с ним и сестра Каролинка, родившаяся через пару лет после брата. Но больше игр и развлечений, пожалуй, Фелек любил смотреть, как работает отец – в поле ли, дома или на гумне. Он не мешал взрослым, их движения зачаровывали ребёнка: он запоминал чуть не каждый поворот головы. – Шёл бы поиграл, – говорил ему отец, вытирая лоб от пота, – ещё напашешься… – Я лучше с тобой, – отказывался мальчик. – Тяжело? – Нелегко, сам видишь… Эх, была бы у меня земля – летал бы по полю! А то что толку чужое поле пахать. Поди поторопи мать, обед скоро.          Так или похоже тянулись дни до того момента, как Фелек пошёл в школу. Однажды отец, тщательно умывшись и расчесавшись, взял сына за руку – в другой руке была корзинка с яйцами, даром учителю – и повёл к небольшому домику в центре деревни. Это была «служебная квартира» недавно въехавшей учительской семьи; школа, конечно же, была через дорогу. – Бог в помощь, – сказал Казимир старухе, вешавшей бельё, – пан учитель дома? – Папа сейчас отдыхает! – послышалось из дверей. – Вы подождите полчасика.          Отец и сын устремили взоры на дверь. На пороге стоял улыбающийся мальчик лет десяти, с неподдельным интересом разглядывающий нехитрую одёжу пришельцев. В руках, заложив пальцем страницу, парнишка держал книгу. Одет он был в городское платье. Фелек раскрыл рот – и тут же отец ткнул его в бок: веди, мол, себя прилично. Мальчик улыбнулся: – На меня все так смотрят, когда в первый раз видят. Вы не переживайте, это ничего. Мама говорит, что крестьяне – чистые души. Это вы ей яйца принесли? Спасибо! Я тут читаю римскую историю. Ужасно скучная книжка! Там интересно только про дороги, акведуки и… – Генрик!!!          Заспанный учитель весьма нелюбезно отодвинул сынка в сторону и, жмуря глаза, буркнул: – Что вам угодно? – Мальчика в школу снарядить, – сняв шапку, поклонился Казимир. Фелек, ранее подученный матерью, тоже отвесил нечто вроде реверанса. Учитель хмыкнул, пожевал губами, посмотрел на яйца в корзинке и спокойно изрёк: – Что ж, запишу.          Пока отец договаривался с учителем, Фелек разглядывал двор домика. Ему вспомнились разговоры о новом учителе. «Приехал, дескать, здоровье поправить, – сплетничал пан Левандовский, пока отец помогал ему молотить, – да только что-то не похож на больного! Не иначе, навертел дел в городе, а теперь – шасть сюда!». Но эти мысли снова прервал Генрик, выскользнувший во двор: – Тебя как зовут? – Фелеком… Фелицианом. – А меня – Генриком, как Сенкевича, мама назвала. Знаешь, кто это? Эй, да ты что, меня боишься?          У Фелека от волнения и в самом деле дрожали коленки и пересохло в горле. Ещё никогда он не разговаривал с такими учёными детьми, как этот мальчишка. Хриплым голосом он соврал: – Не боюсь… – Значит, стесняешься, – заключил Генрик. – Крестьяне все стесняются. Но это ничего, привыкнешь. Так вот, Сенкевич – это писатель такой, книжки про старину писал. Я…          Взрослые вышли во двор. Казимир мял в руках шапку, учитель же, увидев Генрика, закричал: – Марш в дом! – Спасибо, пане, – второй раз поклонились отец и сын. Учитель кивнул и удалился, прихватив за ухо Генрика. Вскоре до них донеслось: – Сколько раз тебе говорить: не водись с детьми быдла! Ты…          Впечатление на Фелека учитель произвёл неприятное. Но что поделать: другого в Клементовицах не было. ***       Снова потекли дни и недели, сливаясь в бурный поток месяцев и лет; однако на их пути частенько возникали пороги и скалы. С шумом наталкивалась на них судьба человеческая. Часто, как всамделишная река, поток времени затягивал её в водоворот или бил о камни.       Таким водоворотом для Юзефы Петшаковой служило её замужество, и она сама не могла понять – повезло ли ей. Конечно, Казимир по-своему любил её, кормил её детей и дал ей доброе имя. Однако у него хватало и недостатков: упрямый нрав и склонность отдавать на костёл все свободные деньги (если они вдруг появлялись) никак не позволяли выбиться из нищеты. Да и обидно всё-таки панской горничной было выйти за батрака; впрочем, это освободило её от домогательств лакея и конюха, которые редко покидали пана. Юзефа знала даже, почему пан запрещает им от себя удаляться… но это была такая грязь, что ей бы, пожалуй, никто не поверил. Кроме пани, сбежавшей от мужа по той же причине.       Однако, памятуя о камнях позора, о которые била её жизнь, Петшакова жила с мужем согласно и тихо, совсем не ожидая новой напасти. Так ведь всегда бывает: стоит человеку обрадоваться, понадеяться на лучшее – и жизнь ласково напомнит ему, что не следует забывать о днях горя. «Сердце мудрого в доме плача, а сердце глупого в доме веселья», – говорится в Библии; однако же мудрым и глупым одинаково приходится плакать не только о своих грехах. Веселье в доме Петшаков кончилось однажды, когда Фелек, придя из школы, потерял сознание и слёг с лихорадкой. Назавтра слегла Вандзя; несчастная мать, только родившая очередного тощего младенца, стала упрашивать мужа: – Дай мне денег, я поеду за доктором. – Всё это блажь, – бурчал отец, – незачем тебе ездить. Вон Тышкевич же привозил доктора к сыну, а тот всё равно помер. Попросим лучше ксёндза помолиться о здравии. – Но тот мальчик же сломал шею, а не лежал в лихорадке, – возражала Юзефа. – Умоляю тебя, миленький, дай… – Грабительница! – вызверился Казимир. – Что мы, так богаты? Можно подумать, эти врачи помогают. Нет! Я пойду и пожертвую эти деньги на костёл. Если Господу будет угодно…          Господу, кажется, пришлось по душе подношение бедняка: дети, проведя несколько дней в бреду, пошли на поправку. Зато сам Петшак свалился с тем же самым. Он болел ещё тяжелее детей, и ему даже не приносило облегчения снадобье из вербной коры, которым поили больных по совету знахарки. – Да у него, верно, тиф, – в ужасе прошептала та, осмотрев больного. – Ты бы вынесла его прочь, а не то все заразитесь и помрёте.          Но на это Юзефа не решалась. От отчаяния она всё же упросила кума Яновского съездить в Курув и привезти оттуда лекаря; лекарь, исправно взяв деньги, смог помочь лишь уколом камфары и целым списком советов по выведению вшей. – Помните: младенцев надо каждый день мыть или обтирать чистой тряпкой, – говорил он, пятясь к выходу и в ужасе поглядывая то на больного, то на испуганных детей, сгрудившихся у печки.          Наконец, стало понятно, что больной – не жилец. Не жильцом был и младенец, поскольку от страха и горя у матери совсем не стало молока. Найдя его мёртвым в колыбели, Юзефа даже не опечалилась: её мысли занимал только муж. Подойдя к нему, она сменила повязку из уксуса на лбу больного и спросила: – Надо позвать ксёндза, да? Пусть причастит и соборует?          Больной уже не отвечал. Перепуганная женщина бросилась прочь из дома. Однако ей пришлось подождать: ксёндз был занят разговором с местным кулаком Тышкевичем. Наконец, тот удалился, и Юзефа, бросившись на колени, застонала: – Отец, помогите… Мой кормилец умирает… – Ну, ну, потише. Что, исповедовать? – Да он уж не в себе… помогите! – Понятно, – вздохнул ксёндз. – Что ж, сейчас приду.          Но пришёл он лишь под вечер. Заплаканная Юзефа, набожно встав на колени, наблюдала, как священник соборует и причащает больного; вдруг её пронзила ещё одна мысль. Посмотрев на труп в люльке, она снова бросилась к ксёндзу, вцепившись в подол сутаны: – Отец Никодем, у нас и ребёнок умер… – Что же вы сразу не сказали? – с неудовольствием буркнул тот. – Ну-ка пустите меня. Ещё не хватало! Хорошо, когда похороны? – Кум обещал завтра с утра закопать. – Хм… завтра?          Ксёндз погладил подбородок. Он был ровесником Юзефы и считался симпатичным мужчиной. Особенно разбитные девицы даже порой жалели, что такой красавец – священник; жалели, конечно, тайком, но знала вся деревня. Вся деревня знала и то, что отец Никодем тяготится своим саном и, будь его воля, оставил бы его и жил, как подобает молодому ещё одинокому мужчине. Его глаза нездорово блеснули в сторону Юзефы: нет, ей почудилось. Нельзя так думать про святого отца. – Знаете, что? – вдруг шепнул он ей. – А придите-ка ко мне завтра… после похорон. Тогда за всё и расплатитесь. А?          Теперь его взгляд, без сомнения, был похотливым. Юзефе стало страшно, она закрыла лицо руками. Мир, как сказала бы пани, рушился на глазах. Дети, ничего не понимая, толпились в ногах у стонущего больного. – Д-да… У меня ещё осталось пятьдесят грошей… – пробормотала женщина. – Оставьте ваши гроши для малышей, – улыбнулся ксёндз и ушёл. Больной вдруг повернулся на бок, едва не свалившись с печки, и зашептал: – Дядя, не выгоняйте меня… я буду работать…          Какое сердце выдержит такие муки? Но Юзефа не могла уже даже плакать.          …Сразу после похорон малютки она на ватных ногах пошла вслед за ксёндзом, попросив Францишку Левандовскую посмотреть, всё ли в избе в порядке. Пятьдесят грошей всё-таки были взяты – на случай, если ксёндз образумится; увидев своё отражение в луже, Юзефа едва не рассмеялась – безумием было домогаться любви такой худой и несимпатичной женщины. Да ещё ксёндзу! Грех-то какой! Кому пожалуешься – не поверят, скажут: «Это ты, шлюха, всё выдумала». Или: «Быть не может!». Поэтому надо было выпутываться самой. На пороге плебании она застыла. Показалось ей, или за ними кто-то идёт? – Кума, обождите… у меня разговор к отцу Никодему, – пропыхтел Пётр Яновский, – я спешу… Невестка родила, а брат на заработках в городе. Надо договориться о… – Сам Бог мне вас послал, – обрадовалась Юзефа. – Умоляю вас… дайте мне… – А! – хлопнул себя по лбу кум. – Чуть не забыл: Казик ведь спас мне свинку. Она вырвалась и сбежала – не хотела быть заколотой к Пасхе, хе-хе… А он её поймал. За это я вам… вот… – Пётр протянул дрожащей женщине два злотых. Та от неожиданности поклонилась ему в пояс. – Ну сколько вас можно ждать?! – высунулся из комнаты возмущённый ксёндз. Увидев Яновского, впрочем, успокоился и вышел на порог. – Что-то случилось? – Вы её ждали? – удивился кум. Бедняков обычно не пускают в комнаты плебании. – Да, надо было потолковать… о работе. – Отец Никодем нервно сглотнул. – Говорите же!          Юзефу осенило. Она в спешке поцеловала ксёндзу руку, сунула в неё два злотых, данные кумом, и бежала домой, спасаясь от грязи. Домой! Там, правда, погибал Казимир и прятались по углам испуганные дети, но всё же туда рвалась её измученная душа. А назавтра, если Бог даст и муж не умрёт, она что-нибудь придумает. Учительше, кажется, нужна служанка? Ноги несли Юзефу по весенней хляби, а голова была забита прожектами заработка. Дай, Боже, Казимиру выздороветь! Тогда ей не придётся… не придётся…