Незавершённая реакция

Глава 3

Цена чистоты

      Срыв случился не в бездне отчаяния, а на взлете. Именно это было самым страшным. Джаббер получил грант на свое исследование. Маленький, но реальный. Его работа по синтезу аналогов налтрексона, ирония судьбы, заинтересовала фонд, борющийся с зависимостями. Это был триумф. Признание. Доказательство, что он может быть не проблемой, а решением.       И он не выдержал.       На банкете после вручения грантов, в окружении улыбающихся лиц и бокалов с шампанским, его накрыла паника. Ему казалось, все видят фальшь. Видят, что он — лабораторная крыса, которая изучает ловушку, сидя внутри неё. Его похлопывали по плечу, а он чувствовал, как под кожей бегут мурашки, будто тело вспоминало другой способ прикосновения — укол. Слова поздравлений тонули в нарастающем гуле в ушах, очень похожем на тот самый высокочастотный звон «Эха».       Он сбежал. Вышел не попрощавшись, оставив на стуле папку с документами по гранту. Шёл по осенним улицам, и каждый фонарь отбрасывал удлинённые тени, которые казались знакомыми силуэтами. Его сердце колотилось не от радости, а от животного, неконтролируемого страха перед этим новым, чистым, требовательным будущим.       Он не пошёл к подсобке. Он пошёл к Занке.       Было поздно. В окне комнаты Занки на втором этаже общежития стоматологов горел свет. Джаббер не звонил в домофон. Он просто стоял во дворе, под этим окном, мелко трясясь не от холода. Он простоял так, наверное, час. Потом, когда свет в окне погас, с ним что-то случилось. Не решимость, а полная капитуляция. Он сел на мокрую от дождя асфальтовую дорожку.       Он не кричал. Его голос, сорвавшийся наружу, был едва слышным, хриплым шёпотом, который резал тишину ночи.       — Занка… — прошептал он в темноту, глядя на чёрный квадрат окна. — Занка, прости…       Слова полились сами, рваные, удушаемые рыданиями, которые он не мог выдавить из себя до конца.       — Я… я не справляюсь. Они думают, что я умный. Что я такой же нормальный, как они. А я… я на банкете считал, сколько капель в бокале… сколько бы вышло милиграмм… Я видел, как у официанта в жилах на руке пульсирует вена… и думал, какая она красивая… для укола…       Он схватился руками за голову, сгорбившись.       — Я боюсь этого гранта. Боюсь этой комнаты в аспирантуре. Боюсь, что когда я сяду за чистый стол… мне захочется его запачкать. Всё, чего я хочу сейчас… это тишины. Не этой тишины в голове… а той… химической. Чтобы всё перестало иметь значение. Чтобы ты… чтобы ты в ней появился и сказал, что всё хорошо…       Он говорил, и это было обычным рассказам о житейских проблемах. Это была исповедь наркомана, вывернутая наизнанку. Джаббер говорил о зависти к одногруппникам, которые могли выпить и забыть. О том, как ненавидит запах изопропилового спирта, потому что он напоминает и о стерильности лаборатории, и о подготовке к уколу. Он рассказал про фантомные боли в мочевом пузыре, которые приходят, когда он нервничает. Про галлюцинации, настигающие его в любой момент. Про то, что до сих пор иногда моет руки по десять раз, будто пытаясь смыть с них не грязь, а саму возможность взять шприц.       — Я не понимаю, — выдохнул он, и голос его был плоским, как предметное стекло. — Я могу рассчитать выход продукта, предсказать побочную реакцию. Но себя… себя я не могу разложить на компоненты. Я знаю, что ты — единственный, кто ещё смотрит на меня, а не сквозь меня. Но иногда… иногда я ловлю себя на мысли, что память о том, как игла входит в вену, кажется… надёжнее. Чем это. Чем ты. Я — химик. Вся моя жизнь — это формулы. Но формула себя — это ошибка синтеза. Незавершённая, грязная реакция, которая никуда не ведёт.       Он умолк, опустив голову. Слёзы, наконец, потекли по лицу, горячие и бесшумные, смешиваясь с дождевой водой на асфальте. Он выложил всё. Всю свою гнилую, дрожащую, уязвимую начинку. Теперь оставалось только ждать, когда в окне включится свет и захлопнется форточка. Или не включится вовсе.       Свет включился.       Через минуту парадная дверь скрипнула. На порог вышел Занка. Не в пижаме, а в джинсах и свитере, будто не спал. На лице не было отвращения. Не было и жалости, которая могла бы добить. Была усталая, тяжелая серьезность.       Он подошел, не говоря ни слова, и встал перед Джаббером, который съёжился на земле.       — Встань, — тихо сказал Занка. — Ты не на исповеди. И я — не твой спаситель.       Джаббер, не глядя на него, с трудом поднялся. Ноги не слушались.       — Я… я не знаю, как это сделать, — прошептал Джаббер, глядя куда-то в сторону от Занки. — Как жить с этим… внутри.       — Никто не знает, — отрезал Занка. Его голос был ровным, почти клиническим. — Ты думал, я знаю, как жить с тобой? С твоими срывами и этой… этой чёрной дырой в тебе? Я не знаю. Я просто выбираю каждый день не отворачиваться. Пока ты выбираешь не ползти к той двери.       Занка сделал шаг вперёд. Не для объятия.       — Ты сказал, что ты — ошибка синтеза. Бред. Ты — незавершённая реакция. И она протекает не в колбе, а в жизни. Со всеми побочными продуктами, накипью и риском взрыва. Ты хочешь чистого продукта? Его не будет. Никогда. Будет только процесс. Грязный, трудный, ежедневный.       Он замолчал, вглядываясь в измождённое лицо Джаббера.       — Ты приполз сюда, чтобы я что? Простил? Ладно. Я прощаю. За этот срыв. За твои мысли. За всё, что ты наговорил. Прощаю. И что теперь? — В его голосе впервые прозвучала жёсткость. — Прощение не снимает ломку. Не сотрёт память. Не добавляет силу воли. Оно просто даёт тебе разрешение продолжать пытаться. Не с чистого листа. С грязного, мокрого асфальта, на котором ты сейчас стоишь.       Занка повернулся и сделал шаг к двери. Затем обернулся.       — Иди домой, Джаббер. Не в лабораторию. Не к дилеру. Домой. Ляг в свою кровать. И переживи эту ночь. Без «Эха». Без моих слов поддержки. Просто переживи. Это и будет твой следующих шаг. Самый маленький и самый сложный.       Дверь закрылась. Свет в окне погас через несколько минут.       Джаббер стоял один во дворе. Исповедь не принесла катарсиса. Она оставила после себя пустоту ещё более оголённую, чем прежде. Но в этой пустоте не было лжи. Не было обещаний, которые он не мог сдержать. Была только правда: он — незавершённая реакция. И ночь, которую нужно пережить.       Он повернулся и побрёл к своему общежитию. Шаг за шагом. Не к спасению. К утру. Это было всё, на что был способен. И в этот момент, возможно, этого было достаточно.