Профанация

      Тревожить чужую выстраданную уединённость кажется злом кощунственным и до ломоты в рёбрах необходимым.       Домовладельцу всё не даёт покоя утренний эпизод: стихов за всю жизнь, конечно, он слышал немало, но обращённых именно к нему строк — никогда. А уж чтоб после откровений декламатор ещё и слёзы стыдливо в широких ладонях прятал, сбивчиво благодаря за шанс высказаться и за полученное от этого облегчение, — такой картины воображение не могло нарисовать даже в крайнем пьяном беспамятстве.       Что ж, последние недели популярно объяснили всем ныне живущим, что сюжеты реальности, как правило, в сотни раз смелее даже самых дерзких фантазий. И, возможно, единственный способ не сломаться под грузом таких открытий — отвечать тем же. Бить решимостью во вполне чёткую цель — в чужой разум. И, если совсем совесть потерять, — в сердце.       Хочется верить, что попутный ветер сегодняшней ночью больше никого сюда не занесёт — и без того визитёров явилось предостаточно. Несмотря на это, гостиная никому для ночлежки не приглядывается — постоялец комнаты не обзаводится непрошеным соседством, но прожить до рассвета в одиночестве ему не суждено. Домовладелец знает себя — знает и то, что если не рискнёт сейчас, то не соберётся с силами для уже никогда. Именно поэтому выбирает побеспокоить Высокого и его некрепкий сон сию минуту, пока здравый смысл не успевает взять верх над порывом странным и столь сентиментальным.       Гостиная исходится мраком, и силуэты угадываются лишь из-за приоткрытой двери — в её щели робко пробирается фонарный уличный свет, слишком блеклый даже для освещения коридора — о комнате и говорить нечего. Впрочем, хозяину дома этого достаточно для безукоризненной ориентации в пространстве: мебель недвижима годами, а к Высокому он привык уже настолько, что вполне способен по типу тишины, стоящей здесь, определить, спит ли излюбленный собеседник.       Сейчас, не слыша ровного глубокого дыхания с едва заметным присвистом, уверенно констатирует: не спит. Что, безусловно, на руку внезапно заигравшей самоотверженности, что отрезает всякие пути назад.       Домовладелец — довольно уверенно для пути почти вслепую — проходит в другой конец комнаты и усаживается на прохладные доски, прижимаясь спиной к каркасу дивана и стараясь занять место ближе к изголовью — если всё же завяжется какая-никакая беседа, разговаривать так будет удобнее.       Несмотря на бодрствование, встречают его молчанием. Он не может осуждать Высокого за это желание остаться наедине с собой — сам часто жаждет того же. Однако собственные планы на предрассветный час идут вразрез с чужой надеждой на спокойствие. Хочется верить, что такая наглость будет прощена.       Вообще любая наглость — потому что только таким словом можно назвать его поведение, ни перед кем другим не проявляемое; обрывки строк других людей, которые стали вдруг своими, личными, притом настолько, что в голове крутятся без устали целый день; его ладонь, нащупывающую в потёмках чужую, чтобы взяться покрепче, тоже кроме как наглостью не назвать.       Пальцами он наконец натыкается на суховатое тёплое запястье, от него идёт касаниями к тыльной стороне ладони и укладывает руку поверх — пока этого будет достаточно. У всякого нахальства — в частности осознанного — должен быть предел.       — Знаешь... ты мне сегодня напомнил кое о чём.       Домовладельцу стихи по душе с детства. Нравилось ему всегда, чтоб с чувством, толком и расстановкой вырывались чужие гениальные строки с чьих-то уст — со своих всё звучало нелепо и неказисто, без нужной торжественности и эмоциональности походя скорее на пародию, чем на искренние попытки изъясниться рифмой. Не хотелось портить великие произведения своим бесталанным исполнением. Однако впервые за много лет кажется правильным пересилить себя и свои эстетические предрассудки, чтобы хоть как-то выразить благодарность за внезапную искренность — и благодарность эта должна быть такой же уязвимой.       — Читать, конечно, проще, чем наизусть рассказывать... — чем больше слов, тем меньше уверенности в том, что идея хороша. Только вот отступать поздно. Отступать стало поздно ещё тогда, когда он впустил в дом этого человека, когда коснулся его не ради проверки впервые, когда позволил брать в доме всё, что вздумается, лишь бы комфортней стало, когда согласился выслушать стих тот, в два сердца одним ударом бьющий, — в общем, все точки невозврата пройдены давненько. — Но, если ты не против...       Ответа не следует — вербального, точнее сказать. Сперва молчания Домовладелец слегка пугается: вдруг утренний инцидент Высокий хотел забыть, похоронив эту слабость с помощью умения хозяина дома хранить секреты? Вдруг своим неуместным желанием проявить взаимность он эту могилу топорно раскапывает, усугубляя всё, что шатко и без его самодеятельности? Опровержение нелицеприятным теориям находится, когда узловатые пальцы сплетаются жестом безмолвным, но невероятно прочным, формируя с ладонью пришедшего крепкий замок.       Более явственного разрешения начать Домовладелец не дожидается — вряд ли бы получил иное, если так подумать. Старт — самое трудное в любом деле, а потому он немного мнётся, прежде чем, сипло откашлявшись, приступить к декламации стиха, что на протяжении многих дней всплывал в разуме, умоляя об озвучивании.       «Я жил без ласки, без привета —       так, видно, было суждено…       Вдруг хлынуло потоком света,-       любовь ли, нет ли — все равно.       Потом ушло, — она осталась,-       глядит на пруд перед собой…       Как сон, все это начиналось       и обернулось вдруг судьбой».       Слова катаются на языке — немного не те, явно где-то перевирает, запомнив строки иначе. От этого внутри, по костям, по трахее, скребёт острыми своими гранями жуткая неловкость — он портит момент, профанирует священнодействие, он, как всегда, не дотягивает. Последняя строчка выдыхается почти неслышно — позор, какой позор! Стыд, горячий и липкий, патокой течёт по горлу, удушая собой и тишиной, висящей теперь ещё более напряжённо, чем до первых строк. Домовладелец беспомощно сжимает пальцы в том сплетении, будто пытаясь через этот контакт передать извинение за своё косноязычие и просьбу сказать помягче, если оно разочаровало с концами.       Он почти готов извиниться, сгоряча отозвать всё сказанное, когда чувствует движение. Рука, сплетённая с его рукой, слегка тянет назад. А затем, справа от него, в уровне его головы, слышится лёгкий шорох — ткань, скользящая по ткани. Высокий приподнимается на локте. Домовладелец замирает, не решаясь повернуться, столкнуться со взглядом, что он не увидит, но ощутит сполна, всеми фибрами, и взгляд этот, как кажется ему, ничего хорошего нести не будет. Однако, вопреки страхам и опасениям, ощущает только это: сухие, тёплые губы, что мягко, почти невесомо, касаются его кожи чуть ниже мочки уха, в том чувствительном месте, где начинается линия челюсти. Прикосновение длится мгновение, но в нём — десятки слов обдуманных, искренних, значимых. Там нежность. Понимание. Благодарность.       Тихий, чуть хрипловатый голос звучит у самого уха, и тон окрашен знакомой, чуть усталой иронией:       — Весь день учил?       Спасательный круг подколов держал их на плаву всё это время — вполне выигрышно снова воспользоваться здоровой язвительностью, чтобы успокоить расшатанные нервы обеих сторон. Домовладелец этому лишь ухмыляется криво, но отвечает, вопреки настроению фразы, всё так же честно, как и планировал:       — Нет, — шепчет в темноту, поворачивая голову навстречу голосу, едва угадывая черты лица человека, чьё дыхание ощутимо плавит кожу. — Крутилось в голове. Долго.       Его рука, все ещё сплетённая с чужой, слегка сжимает пальцы — не вопрос, а скорее предупреждение. Я сейчас сделаю это. Останови, если не хочешь.       Остановки не следует.       Медленно, будто преодолевая сопротивление воздуха, Домовладелец клонится вперед. Расстояние между ними исчезает не сразу — сначала это лишь тепло, исходящее от другого лица, смешивающееся с его собственным. Потом легчайшее соприкосновение — не губ, а просто кожи у уголка рта. Лишь когда отстраняющего или отстраняющегося движения не происходит, он завершает начатое.       Его губы находят другие. Сухие, шершавые не то по природе своей, не то от велений нынешней природы, — во всяком случае, губы эти желанны и в первую долю секунды неподвижны так, что даже страшно. Поцелуй этот — не уверенное действие, а тихое, почти робкое вопрошание. В нём нет напора, страсти, которая могла бы вспыхнуть, тоже нет — есть только сосредоточенная осторожность и желание, лишённое агрессии, упрямства, неумолимой цепкости, — желание просто коснуться, чтобы найти подтверждение принятия.       И тогда что-то меняется. Неподвижность отступает. Другие губы — те самые, что только что произнесли ироничный вопрос, — отвечают. Не страстно, не жадно, а с той же мерой сдержанной нежности. Это длится мгновение, может, два. Время в темноте теряет свой смысл. Когда он наконец отстраняется — всего на сантиметр, чтобы снова вдохнуть, — по лицу его расползается тёплая, непроизвольная улыбка.       Домовладелец шепчет, и в голосе его звучит та самая лёгкая, озорная нотка, что была в вопросе Высокого, но теперь смягчённая до неузнаваемости случившимся:       — Ничего не напоминает?       Спрашивает сперва он с явным намёком на только что услышанные строки, но сам понимает, что кроется в незамысловатом вопросе нечто большее. В этих трёх словах — и утренние стихи Высокого, и его собственная, только что произнесенная строфа, и вся та тихая, невысказанная история, что выткана из их молчаливых касаний, из колкостей, граничащих с отпетой грубостью, из сплетённых пальцев, из поцелуев в темноте, из пережитого и предначертанного. В простом вопросе, не требующем реакции, кроется поверхностный ответ: напоминает, конечно, напоминает — стихи ведь созданы для того, чтобы отражать знакомые людям чувства. Рифмы, вышедшие из-под чьего-то пера, отзываются в сердцах слишком остро, ярко, искромётно, чтоб пытаться искать отрицания и оправдания.       «Как сон всё это начиналось и обернулось вдруг судьбой».       Ничего более знакомого для себя в ближайшее время они, пожалуй, не найдут — и искать не будут рваться.