Помни, цветы распускаются весной

***

25 декабря 1999-го года. Ночь ясная. Высоко в небе зреет белолицая луна, красавица бесконечного космоса. Звёзды плавают в тёмной синеве, согреваясь светом своей серебристой королевы. Даже облака сегодня решили не являться. Вихрь из снега закончился, лишь мороз продолжает оставлять причудливые рисунки на стеклах. Всё будто затихло, стало медленнее и расслабленнее. Только в большом поместье, где из десятка окон только в одном горит прекрасный, тёплый свет — бурлит неспокойная жизнь. — Ты точно уничтожил все порт-ключи?! — прыгает сонная девушка, фурией летая по небольшой комнате. Её ноги, в слишком странных носках, бегают по Персидскому ковру, играясь с мягким ворсом. Руки мешаются в воздухе, иногда хватаясь за спутанные волосы. — Сколько раз мне повторить? — устало вздыхает парень, следя за ней голубыми глазами, — Уничтожил. Все. Он греется в кресле возле камина, отвлекаясь на шум трескающихся брёвен. Его пальто валяется на полу, рядом с женским, ботинки — возле дивана. — А трансхгрессия? — вновь взрывается девушка, — Нас точно не смогут выследить?! — переводит на блондина взгляд, — Драко, если они нас выследят… — Я запутал следы, накидал чар исчезновения и спрятал тебя в самом надежном месте из всех. — хрипит Малфой, прикрывая веки, что тяжелеют с каждой секундой. Она хочет вновь наброситься с вопросами, что тревожат душу, что заставляют леденеть кончики пальцев и сжиматься сердце, но её прерывает тихий кашель. — Я не мешаю? — доносится с двери гостиной, слишком громко и насмешливо. — Ты уже проснулся? — тянет Драко, поглядывая на друга, стоящего вразвалочку, — Я думал ты спишь по четырнадцать часов в… — он не успевает закончить из-за прилетевший в него подушки, — Эй! Я раненый! — Ты уже цел и здоров. — заверяет его Теодор, пряча палочку, которой подло воспользовался. Нотт бредет к дивану, изучая девушку, которая стоит посматривая на него в ответ. Он смотрит долго, блуждая по веснушчатому лицу, что светится оранжевым в языках огня из камина. — Я Тео. — бросает парень, умещаясь на диване, где она провела последние несколько часов. Темноволосая кивает, будто сама себе и зыркая на Драко, сипло спрашивает, — Почему твой дом самый безопасный вариант? В комнате повисает молчание. На всех присутствующих набрасывается неловкость. Она упрямо стоит, сложив руки на груди, словно вовсе не знает норм приличия. А бывшие слизеринцы лишь вскидывают брови. — Что, прости? — спрашивает кудрявый. — Почему твой дом, по словам Малфоя, самое безопасное место? — повторяет девица. Драко прячет лицо в ладонях и что-то невнятно мычит, чувствуя, что его терпение вот-вот лопнет, и вся усталость выльется на двоих брюнетов волнами чего-то совсем неблагородного. — Прекрати… — тянет блондин. — Я хочу ответ на свой вопрос. Теодор хихикает от абсурдности ситуации. А ведь он говорил Малфою про скверный характер и его отношение к нему. Всё складывается очень весело. — Ты не хочешь для начала представиться и поблагодарить за гостеприимство? — парень призывает к себе сигареты. Девушка переводит свой взгляд на хозяина дома, поджимает губы и выдыхает, она оседает в кресло напротив Драко и стучит ногой. — Ответь. — требует. — Знаешь, мисс… — Теодор смотрит на неё, ожидая что она назовет имя, но замечает лишь отстраненность, и тогда продолжает, — Ладно, не важно, мисс хамка. — поджигает табак затягиваясь, — Моё поместье очень старое. Очень-очень. — хихикает, — Здесь наложены древние чары, которые никак не снять. Поэтому, сюда не сможет войти никто посторонний, пока я этого не разрешу. Зеленоглазая задумчиво склоняет голову, а после вновь спрашивает, — Но я же сюда попала, а ты не знал об этом. — на секунду она умолкает, — Ну, Драко же вошёл со мной на территорию дома. — Драко знает пароль от врат, и он частый гость. Волшебница расслабленно выдыхает, словно довольствуясь ответом. Её плечи немного расслабляются, а градус кипения понижается. — Тео сказал, что если у тебя скверный характер то он вышвырнет тебя. — говорит Драко, всматриваясь в огни. — В смысле? — недоумевает та, косясь на владельца дома. — Ты не поблагодарила за гостеприимство и не представилась. — повторяет Нотт, — Не думаю, что такому учат в чистокровных, французских семьях. Это, скорее всего, скверный характер. Парень тушит сигарету о ручку дивана, а после прячет наглую ухмылку в ладони, наблюдая за реакцией «незнакомки». — Это не характер, а страх за собственную задницу. — шепчет девушка, потупляя глаза в ковёр, — Я, знаешь ли, сбежала из дома. — Ага. — подтверждает Тео, — А ещё с собственной свадьбы. Малфой закрывает веки, кутаясь в мягкий плед, не желая слушать перепалку двоих людей, которые когда-то спасали его. — Значит, Драко поведал тебе многое. — хмыкает зеленоглазая. — Не хотел бы я быть твоим женихом. — издевается кудрявый. Зелёные глаза мигом набрасываются на него, не атакуя, а лишь присматриваясь. Будто наблюдая за жертвой, но при этом — прижимая её за горло к стене. Долго-долго смотрят, забывая моргать, ненароком гипнотизируя для удобства. — Не стал бы. — твердо заверяет волшебница. — Не любишь красивых, богатых, чистокровных парнишек? — поднимает бровь, игриво наблюдая за секундной усмешкой, что скользнула по женским губам. — Не люблю навязчивых и задающих вопросы. — твердит, скрывая щеки копной спутанных волос. — Ясно, хамка. — Тео, наконец, отвод взгляд в сторону, куда-то в окно, за которым лишь ясная ночь. — Я не хамка. — немного обиженно твердит голос слева. Нотт молчит, играя челюстью, его рука проходится по лицу, словно стирая невидимые капельки пота. Подушечками пальцев задевает одинокие родинки, перекидывается на густые брови и ресницы. Он хочет стереть усталость, которая навалилась сразу после сна. Сколько бы Теодор ни спал — ему всё равно мало. Его «утро» не наступает никогда, будто часы в его мире остановились на бесконечной ночи. Иногда ему кажется, что даже засни он вечным сном — и его не хватило бы. Он жадно цепляется за эти мгновения спокойствия, забвения, тихого растворения. Он будто болен собственным стремлением к расслабленности, которая медленно сжирает изнутри. Может быть, всё потому, что там — в царстве Морфея — нет реальности, способной сломать даже тех, кто, казалось бы, несокрушим. А Тео не был ни сильным, ни слабым. Он был обычным. Средним. Но именно обычных мир ломает без колебаний. Он видел, как сильнейшие трескались изнутри, как плакали и хотели исчезнуть, бросить всё, утонуть в тишине. Видел, как надежда ускользала из их пальцев, а руки бессильно опускались — не от усталости, а от полной невозможности продолжать борьбу. Это пугало. Пугала сама реальность, похожая на раскалённый Ад, что вырвался из-под земли в самый неожиданный момент, выпалив всё живое на своём пути. Нотт наблюдал, как этот же мир убивал любовь. Как двое, когда-то близкие, взращивали внутри ненависть лишь потому, что не могли говорить вслух. Как они выпускали мечи из рук в надежде сохранить чувства, а позже поднимали их снова — но уже чтобы ранить. Как вместо объятий появлялись хватки за плечи — крепкие, грубые, до боли. Он видел всё это. И теперь сам — поломанный мальчишка, который никогда не был ни героем, ни великим любящим — рассыпался на мелкие осколки, погибая в тишине собственных мыслей. Ведь он обычный. — Нет. — роняют его сухие губы, — Хамка. — повторяют, сказанные ранее, слова, — Я не придумал тебе другого имени, раз ты не хочешь его называть. — Я Жасмин. Теодор приходит в себя. Женский голос, так громко звучащий в стенах его поместья, будто долбит по ушным перепонкам.

Жасмин.

Парень прикусывает язык во рту, чувствуя вкус метала и кислоты. В горле будто стоит сигаретный дым, который он выдыхал пару мгновений назад. Но этот вкус меняется. Имя, произнесенное волшебницей, появляется где-то в районе его глотки. Немного горчит, но омерзения не вызывает. А потом появляется жжение, не сильное, как от немного жгучего перца, который добавили в домашнее рагу. — Жасмин, значит. — произносит он вслух, ещё больше растягивая вкус, пытаясь распробовать его поточнее. Тео бросает карие глаза на девушку, которая потягивается в кресле, совершенно спокойно зевая. — Я хочу спать, заткнитесь. — шипит Малфой, пряча бледное, аристократичное личико в пледе.

***

Часы громко тикают на деревянной тумбе. Этот звук раздражает. Стрелка медленно крутиться, отчитывая минуты. Тик, тик, тик. Мягкий матрас, совершенно незнакомый и непривычный, будто воздух, которым дышишь впервые. Мягкий свет от заколдованного светильника, разливающийся по комнате с изумрудными обоями и вставками из тёмного дерева, режет сетчатки глаз. Жасмин тихо вздыхает, намереваясь скинуть с себя последние часы жизни. Но они, как назло, будто волны моря захлестывают её с новой силой, не давая заснуть. Место, в котором она оказалась, было странным, но не пугало. Здесь ей точно лучше, чем в родном доме, где каждый глоток воздуха был под контролем, а слова — сопровождались осуждением матери. Здесь нет светлых, коварных глаз неудавшегося жениха и предсвадебной суеты. Ни платьев, ни букетов, ни золотых колец с выгравированными именами. Пусто. Запах стоит такой, словно эту комнату не посещали годами. Наверное, так оно и есть. Только нет пыли и аромата затхлости. Возможно, какие-то чары на сохранение чистоты. Она медленно подходит к окну. Волосы касаются спины, что скрыта льняной рубашкой хозяина дома, который любезно предоставил одежду. Жасс с тяжелыми ногами и веками, с кучей проблем в голове и тревожностью, просто смотрит за стекло, куда-то в сплошную темноту. Она может думать только о том, что именно сейчас делает её семейка и жених. Мать, наверное, рыдает и литрами пьет вино, проклиная собственную дочь, что так нагло сорвала свадьбу. Ведь, зеленоглазая была единственным человеком, способным прибавить состояния семье, которая утратила все деньги и окунулась в бесчисленное количество долгов. Отец, скорее всего, думает как бы её отыскать. Ищет путь найти и притащить за шкирку домой. Он точно буравит стену в своём кабинете. А дядя, чертов мерзкий подонок, рассылает письма гостям, прося прощение за неудавшуюся церемонию, а также падает в колени к родственникам со стороны жениха. Сволочь. А Маттео, идеальный на словах муж, уже придумывает наказание, которое она получит когда вернется в его руки. Но она не вернется. Лучше Жасмин сгниет в могиле, чем станет членом родословной Бенедиктов, и нарожает какому-то ублюдку деток. Её решение было сделано ещё в октябре, когда она стала отсылать Малфою зашифрованные письма, где сначала просила спасти её, а потом требовала чтобы он немедленно помог ей выбраться из собственного дома. И Драко действительно оказал помощь, ведь по-другому поступить не мог. За окном начинается снегопад. На душе становится тоскливо от невозможности быть там — вдали от всех проблем. От невозможности покинуть боле боя, где она оказалась не по своей воле. Темноволосая хватает светильник и покидает незнакомые покои, что достались ей в пользование. Ноги бегут по лестнице вниз, на первый этаж. Глазами она ищет кухню, заглядывая за каждую скрипучую дверь. Ей очень хочется чего-то съесть. Сладкого, соленного — не важно. Просто положить что-то в рот, дабы почувствовать вкус и понять, что она ещё жива. Поместье тёмное, и лишь огонь из светильника немного освещает путь. Она шипит, наступая на что-то маленькое, валяющееся на полу. — Ну, и что ты здесь забыла? — звучит за спиной. Голос сонный, хриплый, уже немного знакомый её ушам. Он заставляет тело обернуться, а позвоночник выпрямиться. — Где кухня? — спрашивает Жасмин, рассматривая лицо человека стоящего перед ней. Теодор немного щурит глаза от света, источник которого сжимают женские руки. Непривычно встречать людей в его, пропитанном одиночеством, доме. Здесь настолько давно не было гостей, за исключением Малфоя, что силуэт девчушки кажется паранормальным, нереальным, просто вымышленным его больной головой. — Эй? — вновь подает голос, видя слишком задумчивое лицо парня. Она действительно здесь. Такой раздражающий тембр, манера. Словно скребут когтями по школьной доске. — Пойдем. — проговаривает кудрявый, слепо следуя за её спину, намереваясь показать дорогу к кухне. Жасмин молча бредет за ним, устремляя взгляд в затылок. Он выше чем она, на голову точно. Плечи широкие, скрыты рубахой. Шаги уверенные, расслабленные, вальяжные. Казалось бы, он чувствует себя отлично, нормально, естественно. Но она чувствует. Чувствует весь его холод. Отстраненность. Бессилие. Темноволосая смотрела в его глаза жалкие секунды, но смогла распознать в них усталость. И эта усталость не физическая, а моральная. Такая появляется у людей, которые смиряются с безысходностью. Теодор заводит их в просторную комнату. Он нажимает на обычный магловский включатель, и помещение озаряешься белым светом от лампочки, которая потрескивает из-за напряжения. Зеленоглазая осматривает белые стены, большие столы и места, где обычно готовят. Нотт завидев её замешательство от вида кухни, что походит на какое-то несуразное место в этом шикарном поместье, начинает объяснять, — Здесь готовят эльфы. — опирается о дверной косяк, — Я здесь практически не появляюсь. — А где сейчас эльфы? — спрашивает девушка, подходя к двум большим холодильникам. — Спят. — отвечает парень, — Они живут как хотят, я их не мучаю. Но они сами постоянно ухаживают за мной. Пристают и всякое такое. Жасмин хмыкает. Её руки складываются на грудях, она вновь обводит помещение взглядом и останавливается на небольших стульчиках, которые явно используются уже названными эльфами. — Так отпусти их. — изгибает тонкую бровь. — Они не уйдут. — Теодор подходит к холодильнику, тихо открывает дверцу. — Почему? — Один из них живет здесь десятки лет. Уход для него будет крахом жизни. — достаёт бутыль с молоком, — Второй находиться здесь чуть меньше, но точно не уйдет. Моя семья для него, как что-то очень ценное, будто его личное богатство. Но нрав у него… — отпивает жидкость, — А третья — совсем малышка. Попросить её уйти, это как выкинуть щенка в мороз на улицу. Почти подарить смерть. — У всех волшебников Британии есть эльфы? — с интересом спрашивает француженка. Нотт теперь смотрит на её лицо. Обескураженно. Долго. Будто ему задали самый глупый вопрос в его жизни. И ему становиться понятно, она никогда не сталкивалась с домовиками. — Почти. — отвечает парень, — Они прислуживают в чистокровных семьях, в основном. Девушка прикусывает губу, будто задумываясь, а после просто открывает холодильник, рассматривая содержимое. Её руки ловко хватают пудинг, и она становится перед столом, сгребая ложку, лежащую на одной из тумб. Жасмин отправляет в рот десерт. Ложка за ложкой. Она чувствует вкус. На языке холод, сладость, вязкость. Она глотает. За секунды опускает ложку в тарелку, а потом снова подносит к губам. Гнев и тревога отступают. Лампочка больше не жужжит. Плечи не мерзнут, пол под ногами не твердый. Остается только она и этот чертов пудинг из чужого холодильника. Девушка ест. Но насытится не может. Дыхание сбивается от скорости. Рука опускается вниз, и мигом взлетает кверху. Это точно ненормально. — Ты очень голодна? — спрашивает обескураженный Теодор. Картина, что разворачивается перед ним слишком странная. Он не может описать то, что видит. Это или обычный приём пищи, или какой-то момент из триллера. Она поворачивает к нему лицо. Губы влажные, должно быть липкие, уголки испачканы чем-то сладким. В резком белом свете лампы, стоящей прямо над их головами, при лёгком наклоне её головы становятся заметны тёмные круги под лисьими глазами. Она не спала несколько суток, это ясно без всяких слов. — Я не голодна. — отзывается она и, словно в насмешку собственным словам, отправляет ложку с бежевой жижей в рот, — Просто люблю сладкое. Тео молчит. Он видит, что эта слегка раздражающая, колкая особа сейчас едва держится. Что-то в ней надломлено, разболтано, осыпается прямо при нём. Её спина сгорблена над столом, как у человека, которого кто-то придавил невидимой тяжестью. Волосы рассыпаются по плечам, тёмные и спутанные, и отдельные пряди свисают настолько низко, что касаются края тарелки. Тонкие волоски липнут к пудингу, и это выглядит отвратительно, почти болезненно, но она словно не замечает. Или не хочет. Или ей уже всё равно. Одна рука дёргается, судорожно подрагивая, вторая подпирает голову, пальцы касаются острого подбородка. Она не жует, а просто глотает, будто механически выполняет привычное действие, как сломанный часовой механизм. А Тео только смотрит. Он достаёт палочку из кармана рубахи. Его движение медленное, будто лишний жест может её распугать, разбить окончательно. Одним невербальным приказом призывает стакан, наполняет его водой. Стекло тихо звякает о стол, когда он ставит его рядом с тарелкой. — Запей, — произносит коротко, без мягкости, но и без холодности. Просто так, как уже научился. Потом он разворачивается и выходит из кухни, оставляя девушку в полном одиночестве, в компании только себя, сладкой массы в тарелке и тишины, которая давит хуже любого крика. Нотт бредёт по тёмному поместью, и ему кажется, что он всё ещё слышит звук ложки, опускающейся в пудинг, и неровное, сбитое дыхание темноволосой. Эти звуки будто тянутся за ним змеиными шлейфами, вползают в коридоры, растворяются в каменных стенах, но не исчезают. И он ненавидит себя за то, что не вернулся. И одновременно — за то, что всё же ушёл. Язва. Только так он может её описать. Своенравная хамка, которая убежала с собственной свадьбы. Причины возможно и были, но Теодор раздражается от таких персон. Они сбегают, шумят, кричат, выводят из себя, провоцируют, размахивают руками, как будто воздух вокруг них горит. Они резкие, громкие, суетливые, импульсивные — будто каждый из них живёт на разорванных нервах. Они такие, как он. И именно это пугает сильнее всего. Кудрявый тоже такой. Настоящая эмоциональная бомба, но не грозная, а нелепая, как хлопушка, из которой высыпается сарказм вместо конфетти. Прыгающая на месте кукла-пружинка. Говорящая обезьянка с бесконечным запасом язвительных ремарок. И всё это — отражения. Его собственные. Такой же хаос, такая же горячность, та же непредсказуемость. Он замирает на ступенях, пальцы цепляются за холодный камень перил. Сердце будто толкает его вперёд, но мысли рвут назад. В голове только одно слово: «Нет». Слово-тормоз, слово-щит, слово, которое он шепчет себе, как заклинание от собственного безумия. Теодор больше не такой. Был. Когда-то. Он даже и не вспомнит когда. Может в детстве, или на первых курсах Хогвартса. И то, это лишь на словах знакомых. Может это и не было правдой. Волшебник вздыхает, успокоив себя, но неожиданно, будто из каждого угла собственного дома доносится шепот,

Плохо врать самому себе.

Нотт трясет копной тёмных волос, но этот шёпот не исчезает. В груди всё сжимает, ведь он осознает — это не стены нашептывают, а он сам. Его нутро тихо говорит ему про себя, пытаясь вразумить. Дверь комнаты на втором этаже хлопает, кровать принимает мужское тело в свои объятия. Сигаретный дым и перегар мешают спокойно вдохнуть, и поэтому окно, со стуком об стену, открывается, впуская морозный воздух. Теодор гневно набрасывает на себя одеяло. Ему нужно уснуть, покинуть чертову реальность, где он это уже не он, и всё в округе чужое. Ему холодно. Ему больше не тепло. Здесь нет шуток и импульса. Глупой болтовни и баловства сигаретами. Взрывов на пятом этаже Хогвартса и побегов от Филча. Здесь только тишина и боль, которая открывает шрамы на молодом теле, осыпая их солью. Он уже сам, как один сплошной шрам. Ему хочется назад, в тепло, в вечный смех и беззаботную юность. А тут — во времени где избитый, чистокровный мальчуган оказался — оставаться вовсе не хочется. Ветер ласкает бледное лицо, вызывая на коже мурашки. Он хочет облегчить страдания парня, но ничего не может унять боль от тех мечей, что пронзают сердце. И имя этим мечам — скорбь.