Пламя ревности

Дымка над Узким морем была густой и солёной, совсем как горечь на языке у Эймонда Таргариена в то утро, когда ему представили его будущую жену. Корабль дома Ройс, украшенный бронзовыми нарфами на бело-голубом фоне, казался насмешкой. Яркие, холодные цвета Долины Аррен на фоне угрюмого базальта Драконьего Камня. Он стоял на причале, закутанный в чёрный плащ, отороченный горностаем, чувствуя, как каждый мускул на его лице застыл в ледяной маске. Ему было двадцать лет, и половину из них он носил в душе шрам, куда глубже и болезненнее, чем пустая глазница на лице. Насмешки Эйгона, снисходительность отца, собственное пожирающее всё высокомерие — вот что составляло его мир. И теперь в этот мир без спроса вводили новую переменную. Политическую переменную. Доху Алисии Ройс. Сироту, воспитанную в Суровом Доме дядей-регентом, разменную монету в играх сильных мира сего. Он ожидал увидеть испуганную девочку с опущенными глазками, дрожащую от страха перед драконом-калекой. Слухи рисовали образ бледной, непримечательной мышки. Поэтому, когда по сходне сошла она, его единственный глаз сузился от неожиданности. Ей было, должно быть, шестнадцать. Высокая, почти ему по плечо, что было редкостью. Не пышная красавица, а стройная, как клинок. Прямая осанка, поднятый подбородок. Волосы цвета тёмного мёда, заплетённые в сложную, но строгую валийскую косу. И лицо… не броское, но цепляющее. Чистые линии, острый подбородок, рот, чуть полноватый для такой сдержанной внешности. А глаза… Боги, глаза. Не бездонные синие озёра, как у его сестры Хелены, а цвета свинцового неба перед штормом — серые, с вкраплениями зелёного и синего. И в них не было страха. Была настороженность. Глубокое, спокойное изучение. Она смотрела на него так, как он привык смотреть на других — оценивающе, без тени подобострастия. — Принц Эймонд, — её голос был ровным, негромким, с едва уловимым валийским акцентом, смягчавшим согласные. — Дом Ройс шлёт свои приветствия и верность. Она сделала реверанс, безупречный и холодный, как обряд. Он лишь кивнул, не удостоив её словом. — Проведите леди Алисию в её покои, — бросил он через плечо стюарду. — Пир начнётся с заходом солнца. Бракосочетание было таким же мрачным и быстрым, как и всё на Драконьем Камне. Септон бормотал слова под сводами Чёрного Зала, где каменные драконы на стенах казались живее жениха. Эймонд отвечал «Да» чётким, лишённым интонации голосом. Она произнесла своё согласие так же тихо, но твёрдо. Когда он возложил на её плечи плащ Таргариенов — чёрный бархат с красным трёхглавым драконом — его пальцы на миг коснулись её шеи под прядями волос. Кожа была прохладной. Она не вздрогнула. Он почувствовал странное раздражение. Почему она не боится? Их первую брачную ночь он провёл в библиотечной башне, изучая древние свитки о Валирии, попивая крепкое красное вино. Пусть ждёт. Пусть лежит в огромной холодной кровати и размышляет о своей участи. Он не собирался прикасаться к этой валийской статуе. Она была печатью на договоре, не более того. Но статуя оказалась живой. И она не собиралась просто ждать. Он стал замечать её присутствие. Не навязчивое, но постоянное. Она появлялась в Большом зале на трапезах, ела мало, говорила ещё меньше, но её взгляд был повсюду. Она изучала. Замок. Придворных. Его. Иногда он ловил этот серо-зелёный взгляд на себе, и в нём не было ни страха, ни вожделения, ни даже особого интереса. Было… понимание? Это бесило его ещё больше. Кто она такая, чтобы его понимать? Первая стычка произошла через месяц. За ужином какой-то молодой рыцарь, двоюродный брат Бора, позволил себе плохо скрытую усмешку, глядя на Эймонда. Эймонд вскипел, его рука потянулась к рукояти кинжала. Но прежде чем он успел что-то сказать, раздался её голос, тихий, но чёткий, как удар хлыста. — Сер Дональд, — обратилась Алисия к рыцарю, — я слышала, вы недавно вернулись с рейда на пиратские суда у Мыса Гнева. Не могли бы вы рассказать, как местные шторма сравниваются с бурями в Заливе Рабов? Мой дядя часто говорил о коварстве тамошних вод. Вопрос был абсолютно нейтральным, вежливым, но он прозвучал в внезапно наступившей тишине. Все взгляды переключились с Эймонда на неё, а затем на смущённого рыцаря. Напряжение спало. Инцидент был исчерпан. Эймонд посмотрел на неё. Она спокойно отрезала кусочек груши, не поднимая глаз. Он почувствовал не благодарность, а жгучую досаду. Она вмешалась. Заступилась? Нет, она *управляла* ситуацией. И сделала это лучше, чем смог бы он со своей яростью. В тот вечер он впервые пришёл в её покои. Не для исполнения супружеского долга. Он распахнул дверь без стука и застал её у камина. Она читала, сбросив верхнее платье, в одном тёмно-синем камисоле, волосы были распущены по плечам. — Ты что, думаешь, я нуждаюсь в защите своей жены? — выпалил он, оставаясь на пороге. Она медленно опустила книгу. — Я думаю, принц, что гнев — плохой советчик за столом переговоров. Даже если переговоры — это только ужин. — И ты считаешь себя советчиком? — Я считаю себя твоей женой, — ответила она просто. — А жены дома Ройс не сидят сложа руки, когда их мужьям грозит опасность пусть и от глупых слов. — Какая опасность? Я бы вырвал ему язык! — И заслужил бы прозвище не только «Одноглазый», но и «Бесноватый», — её голос не дрогнул. — Ты силён, Эймонд. Сильнее, чем они все. Зачем доказывать это тем, кто этого не стоит? Он смотрел на неё, и ярость в нём медленно оседала, уступая место изумлению. Она назвала его по имени. Не «мой принц», не «мой лорд». Эймонд. И она говорила не о его уродстве, а о его силе. Никто, *никто* с тех пор, как Люсер вырвал у него глаз, не говорил с ним так. Он ничего не ответил. Развернулся и ушёл. Но с той ночи что-то сдвинулось. Он не приходил к ней, но начал замечать детали. Замечать, что в его покои всегда приносили тот сорт красного вина, который он предпочитал, хотя он никому не говорил о своём вкусе. Замечать, что после особенно тяжёлых дней, когда ярость гноилась в нём, как старая рана, в его кабинете появлялась чашка горячего пряного отвара, снимавшего головную боль. Никаких записок, никаких объяснений. Просто стояла на столе. Однажды ночью, когда его мучила бессонница, а за стенами выл зимний ветер, он встал и пошёл бродить по замку. Проходя мимо двери её личной молельни (она упросила отвести ей маленькую комнатку под часовню Семерых), он услышал тихое пение. Не молитву, а какую-то валийскую балладу, грустную и протяжную. Голос у неё был низковатый, тёплый, совсем не такой, как её дневной, сдержанный тон. Он прислонился к стене и простоял так, пока пение не смолкло. На душе стало странно спокойно. Их первая близость произошла не от страсти, а от этой странной, зарождающейся привычки. Это было через полгода после свадьбы. Он проиграл на тренировке Эйгону (проклятый ублюдок использовал какую-то грязную уловку), и унижение жгло его изнутри. Он ворвался в её покои, весь в грязи и ярости, намереваясь сорвать зло на ней, на этом тихом, непроницаемом существе. Он схватил её за руку, притянул к себе. — Ты мой муж, — тихо сказала она, не сопротивляясь. — Делай что должен. Но в её глазах не было покорности. Было принятие. И что-то ещё… жалость? Нет, не жалость. Понимание. Она видела его боль. И в этот момент его ярость иссякла, сменившись чем-то более сложным и горьким. Он не стал «делать что должен». Он просто упал лицом на её плечо, всё ещё сжимая её руку, и стоял так, задыхаясь от стыда и бессилия. А её свободная рука медленно, неуверенно поднялась и легла на его взъерошенные волосы. Никаких слов. Только тихий треск огня в камине и её рука, мерно проводящая по его голове. Он не плакал. Но впервые за много лет позволил кому-то увидеть себя без доспехов высокомерия. После этого он стал приходить к ней чаще. Сначала просто спать, лежа рядом, спиной к спине, чувствуя странное успокоение от её ровного дыхания. Потом начались разговоры в темноте. Сначала односложные, потом длиннее. Он рассказывал о драконах, о Валирии, о своей ненависти к Эйгону. Она рассказывала о Долине, о холодных озёрах и высоких горах, о дяде, который был строг, но справедлив, о матери, которую почти не помнила. Он обнаружил, что она умна, начитана, обладает острым, ироничным умом, который тщательно скрывала. Он начал ценить её мнение, сначала внутренне, а потом и вслух спрашивая: «А что думаешь ты?» Любовь ли это была? Эймонд не знал. Он знал только, что её присутствие стало для него необходимо, как воздух. Она стала его гаванью, единственным местом, где он мог снять маску. Он ревностно охранял это пространство. Ревновал её к времени, которое она проводила с придворными дамами, к письмам из Долины, даже к её молитвам. Она принадлежала *ему*. Не по праву договора, а по праву этого хрупкого, выстраданного доверия. Он начал делать ей подарки: украшения, редкие книги, тонкие ткани. Не из нежности, а как дракон, украшающий своё логово самыми ценными сокровищами. Она принимала их с лёгкой, смущённой улыбкой, которая заставляла что-то ёкать у него в груди. И вот теперь, спустя почти год, этот пир. Пир в честь всё тех же лордов Долины, вечный повод для политических игр. Алисия должна была сиять, олицетворять союз. И он сам выбрал для неё этот наряд. Неделю назад портной принёс эскизы. Эймонд указал на тот, что из тёмно-лилового бархата и серебряного газа. —Этот, — сказал он. — Цвета нашего дома и её гор. И пусть будет достойно. Она принцесса. Когда вечером пира она вышла к нему, уже одетая, чтобы идти в зал, он замер. Платье было… больше, чем он представлял. Лиф, отделанный серебряной нитью, образовывал жёсткий корсет, подчёркивавший её тонкую талию. Но вырез… Боги, вырез. Он был глубоким, треугольным, обнажавшим смущающе большую часть груди. Бледная, почти сияющая в полумраке комнаты кожа, ложбинка между ключицами, мягкий, соблазнительный изгим начала грудей — всё это было выставлено напоказ. В её волосах мерцали аметисты, подаренные им, на шее — серебряная цепь с драконьей головой, ещё один его дар. Она была потрясающе красива. И уязвима. Эта уязвимость вызвала в нём прилив нежности, мгновенно перекрытый волной животного, собственнического инстинкта. — Это… слишком, — прорычал он, подходя ближе. — Грудь. Закрой. Она посмотрела на него, её серые глаза были спокойны. — Портной сказал, это последняя мода в Королевской Гавани. Ты сам выбрал фасон, мой принц. — Я не выбирал это… это выставление напоказ! — его рука непроизвольно взметнулась, и он схватил её за плечо, пальцы впились в бархат. — Ты моя жена. Не шлюха для глаз всякого сброда. На её лице промелькнула тень обиды, но голос остался ровным. — Я одета как принцесса Таргариен. Чтобы сделать тебе честь. — Честь — не в том, чтобы показывать плоть! — он был вне себя от смеси восхищения и ярости. Его взгляд прилип к её декольте, и мысль о том, что другие будут смотреть туда же, сводила его с ума. В порыве слепой ревности он рванул её к себе, его другая рука вцепилась в край лифа у самого выреза. Он не думал, действовал на чистом инстинкте. Резкий рывок — и раздался сухой, шелковистый звук рвущейся ткани. Бархат и шёлк поддались, обнажив её плечо и часть груди почти до соска. Она вскрикнула — не от боли, а от шока, от унизительной грубости. Её кожа покраснела от его пальцев и от стыда. Он тяжело дышал, глядя на содеянное. На её широко раскрытые глаза, в которых блеснули слёзы (впервые за всё время!), на алую полосу на её белой коже. Чувство триумфа мгновенно сменилось ледяным ужасом. Он увидел не объект своей собственности, а женщину. Ту самую, что утешала его в темноте. И он причинил ей боль. Он отшатнулся, как от огня. — Переоденься, — прохрипел он, отворачиваясь. — Надень то синее, с высоким воротом. Она не сказала ни слова. Молча, держась за порванное плечо, ушла в гардеробную. Она вышла в синем бархатном платье, закрывавшем шею и руки. Никаких украшений, кроме его дракона на шее. Весь вечер она была безупречно вежлива и абсолютно недосягаема. Ледяная стена выросла между ними снова, выше, чем когда-либо. Он пытался поймать её взгляд — она отводила глаза. Он чувствовал себя последним подлецом. И его ревность, вместо того чтобы утихнуть, закипела с новой силой, смешавшись с виной. Он хотел загладить вину, вернуть потерянное доверие, но не знал как. И всё, что оставалось — это глухая, тлеющая злоба на весь мир. И теперь, глядя, как она танцует в этом самом, *проклятом* платье (она снова надела его! Это был вызов, месть, неповиновение!), вся эта гремучая смесь из любви, ненависти, ревности и вины взорвалась в нём с чудовищной силой. Он видел всё. Каждый взгляд, каждый жест. Сер Артур Темплтон, второй сын лорда Темплтона, был воплощением всего, что Эймонд презирал в рыцарях Долины. Высокомерный, хорошо сложенный, с самоуверенной улыбкой и пустыми глазами цвета речной воды. И эти глаза не поднимались к лицу Алисии. Нет. Они, словно пригвождённые, скользили вниз, к тому самому, ненавистному Эймонду вырезу. При каждом повороте, при каждом движении руки партнёра в танце, взгляд Темплтона жадно нырял в глубину декольте, задерживаясь на мягкой тени между грудями, на мерцании кожи, подсвеченной огнём факелов. В его взгляде было не просто любопытство. Было оценивающее, похотливое любование. Как будто он мысленно уже срывал с неё этот бархат. Но хуже взглядов были руки. Правая рука рыцаря лежала на её талии. Но не как положено — выше талии, почти под грудью, его пальцы растопырились, большой палец откровенно упирался ей в бок, чуть ниже груди, в самое мягкое место. Казалось, он не просто ведёт её в танце, а ощупывает, пробуя на прочность. Левая рука, державшая её руку, была приподнята неестественно высоко, и большой палец Темплтона медленно, почти неощутимо водил по её внутренней стороне запястья — том месте, где бьётся пульс. Интимный, отвратительно фамильярный жест, прикрытый движениями менуэта. Алисия… она улыбалась. Сжатой, напряжённой улыбкой, которую Эймонд видел только на официальных приёмах. Её взгляд был направлен куда-то поверх плеча партнёра, в пространство. Но она не отстранялась. Не делала замечания. Она терпела. Почему? Из вежливости? Из страха испортить пир? Или… или ей нравилось это внимание? Мысль, острая и чёрная, как обсидиановый нож, вонзилась в мозг. Может, ей нравится, когда на неё смотрят, как на женщину? Может, его ревность и грубость только подтолкнули её искать восхищения на стороне? — Ну что, братец, — раздался рядом сиплый, пьяный голос. Эйгон подвалил к нему, опираясь на стол, от него разило дешёвым вином и по́том. — Кажись, твоя валийская снежная королева таки растаяла. Смотри, как Темплтон её придерживает… прямо за сердце, можно сказать. Или чуть ниже. — Он фыркнул, довольный своей пошлостью. — Говорят, рыцари Долины мастера не только по части соколов. Может, он её сейчас обучает, а? Какому-нибудь особому… пируэту. Каждое слово Эйгона было каплей раскалённого масла в огонь его ярости. Эймонд ничего не ответил. Он не мог оторвать взгляда от этой пары. Десять мучительных минут он наблюдал, как мир рушится. Он видел, как при каком-то сложном па губы Темплтона на миг приблизились к её виску, словно он что-то шептал. Видел, как её улыбка на секунду дрогнула. Видел, как пальцы рыцаря на её талии сжались сильнее, притягивая её чуть ближе, чем того требовал танец. В ушах у Эймонда стоял оглушительный рёв. Это был рёв Вхагара в его душе. Чёрная, слепая, удушающая ревность пожирала его изнутри. Это было не просто чувство собственности. Это была паника дикого зверя, чувствующего, как у него из-под носа уводят самку. Это была ярость на её предательство (а он уже считал это предательством). Это была ненависть к самому себе за ту сцену с порванным платьем, которая, возможно, и привела к этому. Он представлял, как эти грубые пальцы касаются её кожи там, где сейчас лежит драгоценный камень, как эти губы… Музыка смолкла. Пары расходились. Темплтон, всё ещё ухмыляясь, поднёс руку Алисии к своим губам, целуя не тыльную сторону, а кончики пальцев — дерзкий, флиртующий жест. И он задержал её руку в своей на мгновение дольше приличия. Эймонд двинулся. Он не шёл, он плыл сквозь толпу, как акула в мутной воде. Люди расступались перед его лицом — бледным, искажённым нечеловеческим напряжением, с глазом, горящим фиолетовым адским пламенем. Он пересёк зал за несколько огромных шагов и оказался перед ними, перекрывая Алисии путь к дамам. Он не смотрел на Темплтона. Его взгляд был прикован к ней. К её лицу, на котором мелькнуло удивление, а затем — что-то вроде тревоги. — Мы уходим, — произнёс он. Голос был низким, хриплым, лишённым всяких интонаций, но в нём звучала сталь и обещание бури. Он не просил. Он приказывал. — Мой принц, я… — начала было она. Его рука взметнулась, как кнут. Он схватил её не за локоть, а за предплечье, выше локтя, там, где тонкие кости были особенно хрупкими под его пальцами. Хватка была железной, не оставляющей места для сопротивления. Он почувствовал, как она вздрогнула от боли, но не издала ни звука. — Я сказал, уходим. Он развернул её и поволок за собой. Не вёл, а именно волок, почти не давая ей переставлять ноги. Её свободной рукой она бессознательно пыталась ухватиться за юбку, чтобы не споткнуться. Он шёл так быстро, что её почти тащило по каменному полу. Они прошли через боковую дверь, оставив за собой гул изумлённых перешёптываний. Эйгон где-то сзади громко рассмеялся. Коридоры Драконьего Камня были пустынны и полны зловещих теней. Только факелы в железных держателях бросали на стены пляшущие отблески. Он не говорил ни слова. Тяжёлое, свистящее дыхание вырывалось из его груди. Его пальцы так сильно впились в её руку, что он чувствовал под ними пульсацию крови. Он боялся, что если ослабит хватку, она сбежит. Или растворится, как мираж. Он пихнул её в дверь их общих покоев — не гостиной, а именно спальни. Она чуть не упала, но успела ухватиться за высокую спинку кресла. Дверь захлопнулась с таким оглушительным грохотом, что задребезжали стёкла в окне-розетке. Звук эхом покатился по каменным сводам. Он повернулся к ней. Она стояла, выпрямившись, одной рукой всё ещё держась за кресло, другой потирая покрасневшее предплечье. Её лицо было бледным, но губы сжаты. В глазах — не страх, а вызов. Это окончательно взбесило его. — Ты осмелилась, — начал он. Голос всё ещё был тихим, но в нём дрожала такая концентрация ярости, что казалось, воздух наэлектризовался. — Осмелилась выставить меня на посмешище перед всем двором. Перед этим пьяным ублюдком, который зовётся моим братом. Перед этими… этими валийскими шавками. — Я танцевала, — её голос дрогнул, но она заставила его звучать твёрдо. — Как того требует этикет. Он был моим партнёром. — Партнёром?! — он сделал шаг вперёд, и она невольно отпрянула. — Я видел его глаза, Алисия! Я видел, куда он смотрел! На твою… на твою грудь! На то, что принадлежит мне!-Он почти выкрикнул последние слова. — Я не вещь, Эймонд, чтобы мне что-то принадлежало! — вспыхнула она, и в её глазах блеснули слёзы гнева. — Ты моя ЖЕНА! — он рванулся вперёд и обрушил кулак на массивную дубовую стойку кровати рядом с ней. Древесина глухо стонула. — Моя! По клятве, по крови, по праву! И ты позволяла этому… этому ничтожеству трогать тебя! Его руки на тебе… его пальцы… Он задыхался, слова путались. Картины снова всплывали перед глазами. — Он целовал твои пальцы! — Это обычная любезность! — Любезность?! — он засмеялся, и это был ужасный, безрадостный звук. — Ты думаешь, я слепой? Ты думаешь, я не видел, как он смотрел на тебя, как голодный пёс на кусок мяса? Ты думаешь, мне понравилось, как мой брат шутил о том, чему он, возможно, тебя учил? Он склонился к ней, его лицо было в дюйме от её. Он чувствовал лёгкий запах её духов — полынь и дождь — и это сводило его с ума ещё сильнее. — Тебе понравилось? Ответь! Тебе понравилось его внимание? Она смотрела на него, и вдруг вся её оборона, весь гнев, казалось, иссякли. В её глазах появилась усталость. Глубокая, беспросветная усталость. — Нет, — тихо сказала она. — Мне это не понравилось. Мне было противно. Но я не могла просто уйти. Это был бы скандал. Её признание должно было утихомирить его. Но нет. Оно только разожгло ярость новым, извращённым образом. Если ей было противно, почему она терпела? Почему не дала ему пощёчину? Почему не оттолкнула? Значит, она боялась скандала больше, чем его гнева? Или… или она получала какое-то извращённое удовольствие от того, что он, Эймонд, страдает, ревнует? — Ты могла, — прошипел он. — Ты могла всё. Но ты решила надеть это платье. Снова. После того, как я сказал нет. После того, как я… Он не закончил. Мысль о том, как он порвал его, застряла у него в горле. — Ты сделала это назло мне. Чтобы доказать что-то. Она молчала. Это молчание было хуже любых слов. Оно было признанием. Слепая ярость захлестнула его окончательно. Разум отключился. Остались только инстинкты — дракона, хозяина, мужчины, доведённого до предела. Он должен был стереть с неё все следы чужих взглядов, чужих прикосновений. Должен был пометить её вновь, чтобы ни у кого не осталось сомнений, чья она. Он не стал срывать с неё платье. Он схватил её за плечи, развернул и прижал лицом к холодной каменной стене рядом с камином. Она вскрикнула от неожиданности и боли. — Эймонд, нет… остановись! Но он не слышал. Его руки потянулись не к застёжкам платья, а к своему собственному камзолу. Он рванул шнуровку на груди, и тонкая кожаная тесьма лопнула. Сбросил его на пол. Потом рубаху, сорвал её через голову, не обращая внимания на пуговицы, отлетевшие в стороны. Он стоял перед ней обнажённый по пояс, его мускулистое тело, покрытое бледными шрамами от тренировок, дышало жаром. Он повернул её к себе. Она прижала ладони к его груди, пытаясь оттолкнуть, но её сила была ничтожна против его. — Ты моя, — повторял он хрипло, почти невнятно, захватывая её губы в поцелуй. Это не был поцелуй любви или страсти. Это было наказание. Захват. Подавление. Его губы были жёсткими, требовательными, зубы больно прикусили её нижнюю губу. Он чувствовал вкус соли — её слёз. — Только моя. Никто. Больше никто не посмеет. Одной рукой он удерживал её затылок, не давая отвернуться, другой рванул шнуровку на спине её платья. Дорогой бархат и шёлк поддались, обнажая кожу. Он не был нежен. Его прикосновения были грубыми, исследующими, будто он проверял, не осталось ли на ней следов от чужих рук. Его губы и зубы скользили по её шее, оставляя красные отметины, спускались к тому самому декольте, которое сводило его с ума. Он дышал тяжело, в его движениях была неконтролируемая, дикая ярость, смешанная с отчаянной, больной потребностью обладать, доказать, вернуть. Алисия сначала сопротивлялась, её тело напряглось, руки били его по плечам и спине. Но потом… потом её сопротивление стало ослабевать. Не от страсти. От истощения. От той самой усталости, что была в её глазах. Её тело обмякло, повисло на его руках. Она перестала бороться. Просто стояла, позволяя ему делать что угодно, и тихо, беззвучно плакала. Слёзы текли по её щекам и падали на его плечо. Именно это — эти тихие, безропотные слёзы — наконец пробились сквозь туман его бешенства. Он почувствовал влагу на своей коже, услышал её прерывистое, подавленное дыхание. Он оторвался, отстранился на шаг, чтобы увидеть её лицо. Она стояла перед ним, полураздетая, с порванным платьем, сползшим с плеч. Её волосы растрепались, губы были распухшими и покусанными, на шее и груди краснели свежие следы его зубов и пальцев. И её глаза… Они смотрели не на него, а куда-то внутрь себя, и в них была такая глубокая, бездонная печаль и отрешение, что его будто окатило ледяной водой. Всё его бешенство, вся ярость, вся ревность — всё разом схлынуло, оставив после себя лишь пустоту и острую, режущую, как лезвие, боль. Он посмотрел на свои руки — сильные, способные управлять драконом, только что грубо мявшие её тело. Он посмотрел на неё — на хрупкую, сломленную птицу в разорванном золотой клетке. Что он натворил? Он не просто унизил её. Он разрушил всё, что между ними строилось так медленно и трудно. Он стал для неё не защитником, не мужем, а тюремщиком, мучителем. Он стал таким же, как Эйгон в своих самых грязных фантазиях. — Алисия… — его голос сорвался, стал хриплым шёпотом. Она не ответила. Она просто медленно, механически попыталась приподнять сползшее платье, закрыться. Но ткань была порвана, и она беспомощно опустила руки. Эймонд отступил ещё на шаг. Всё его существо содрогнулось от омерзения к самому себе. Он повернулся, схватил с пола свою рубаху и накинул её на плечи, не надевая. Потом подошёл к кровати, сорвал с неё тяжёлое шерстяное одеяло и, не глядя ей в глаза, накинул на её плечи. — Выйди, — прошептал он, глядя в пол. — Пожалуйста. Уходи. Она не двигалась, закутанная в одеяло, как в саван. — Я сказал, УЙДИ! — это был уже не крик, а стон, полный отчаяния. Она вздрогнула, обернулась и, не оглядываясь, почти побежала к двери, ведущей в её личные покои. Дверь тихо закрылась. Эймонд остался один посреди огромной, холодной спальни. Тишина давила на уши, гулче любого крика. Он медленно опустился на колени посреди комнаты, среди клочьев порванной тесьмы и пуговиц. Он сжал голову руками, его пальцы впились в волосы. Он потерял её. Не из-за рыцаря из Долины. Из-за себя. Из-за своего драконьего, всепожирающего пламени, которое сожгло не врага, а единственный цветок, проросший в его каменном сердце. И тишину разорвал не крик, а тихий, сдавленный, по-звериному одинокий звук. Звук, которого не было с той ночи в Красном Замке. Звук мужчины, который впервые за долгие годы позволил себе заплакать. От боли, от стыда, от осознания, что он сам — самое страшное чудовище в своей жизни.