ни хороший, ни плохой

Narnia Lullaby - Harry Gregson-Williams

      Вечер в покоях Бан Чана всегда был пропитан запахом сандала. Он сидел у низкого стола, медленно развязывая завязки своей верхней одежды, но его движения были чисто механическими. Мысли альфы всё еще блуждали в густом сером мареве ливня, который случился на днях.       Перед глазами стояла одна и та же картина: пар, поднимающийся от котлов на императорской кухне, гомон слуг и он сам - застывший у окна, словно хищник в засаде.       Чан усмехнулся, вспоминая, как удачно он зашел на кухню. Из кухни открывался идеальный обзор на ту самую беседку, ставшую тогда сценой для маленького спектакля, который не предназначался для чужих глаз. Но Бан Чан умел видеть сквозь дождь.       Как интересно... — подумал он, прикрывая глаза и восстанавливая детали.       Он вспомнил, как Хёнджин - вечно натянутая струна, ледяной бастард, не подпускавший к себе никого ближе чем на длину меча, вдруг сделал ЭТО. Он не просто накрыл Ёнбока плащом. Он отдал ему свою броню, за которой вечно пытался скрыться от этого мира. В том, как бережно Хёнджин опустил тяжелую ткань на узкие плечи омеги, было столько подавленного, яростного желания защитить, что у Чана перехватило дыхание.       Минхо на стрельбище сказал: «Я к нему абсолютно ничего не чувствую».       А Хёнджин под дождем не сказал ни слова, но его смех... тот короткий, искренний смешок в ответ на возмущение Ёнбока прозвучал громче любого признания.       Ты даже не понимаешь, во что вляпался, брат, — Чан провел кончиками пальцев по краю стола. — Минхо стреляет в яблочко на поле, но он слеп в собственном доме. Он бросает сокровище под дождем, а ты, дурак, подбираешь его и греешь у сердца.       Чан вспомнил лицо Ёнбока. Тот выглядел как напуганный зверек, но в его глазах, когда он смотрел на Хёнджина снизу вверх, не было страха перед проклятым принцем, которого все призерали и даже побаивались во дворе.       Там была та самая искра, которую Чан так долго искал. Ёнбок нашел в Хёнджине тепло, которого не было в холодном и правильном Минхо.       Для Бан Чана это было подарком судьбы. Все части мозаики наконец сошлись в его голове. Теперь он знал, что Хёнджин не просто симпатизирует омеге. Он одержим им. А одержимым человеком так легко управлять... Нужно лишь пообещать ему, что этот омега будет принадлежать ему. Или напугать тем, что Минхо его погубит.       Смертельно... — прошептал Чан, вспоминая, как Ёнбок выскользнул из-под плаща, борясь с чувством вины. — Ты прав, маленький Ли, это смертельно. Но не для тебя. Для того, кто стоит между вами.       Альфа задул свечу, погружая комнату в полумрак. В его голове уже зрел план завтрашнего разговора. Он отправит Хёнджина в библиотеку. Он создаст им тишину и интимность. Он заставит это зерно любви, которое он увидел в беседке, прорасти сквозь камни дворцовых законов.       Минхо получит свою корону... на мгновение, — подумал Чан, откидываясь на футон с легкой улыбкой. — А Хёнджин получит Ёнбока. Но только из моих рук. И только той ценой, которую назначу я.

***

      Ёнбок шёл по длинному крытому переходу, неся в руках небольшую чашу с традиционными сладостями из Кигона. Он хотел сделать сюрприз конпринцу Минхо. Тэён сказал ему, что путь к сердцу альфы лежит через желудок. Омега надеялся, что этот жест поможет растопить лед между ними.       Но, не доходя до покоев кронпринца, он замер. Из-за приоткрытых дверей малого зала доносился смех - звонкий, кокетливый, совершенно не подобающий строгому этикету, которому уже успел привыкнуть Ёнбок.       — Ваше Высочество, ну же... ещё одну чашу, — прозвучал незнакомый, мягкий голос.       Омега подошел ближе и опустил голову вниз на чашу со сладостями. Он спрятался у приоткрытых дверей покоев, игнорируя рядом стоящих страж и слуг.       Ёнбок заглянул в щель и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Минхо сидел на низком диване, его поза была расслабленной, какой Ёнбок её никогда еще не видел. На его коленях полулежал невероятно красивый тонкий юноша в одеждах из почти прозрачного шелка. Его пальцы игриво перебирали распущенные пряди волос Минхо, а сам кронпринц смотрел на него с той теплотой, которую Ёнбок так отчаянно пытался найти в его глазах все эти дни, что находялся во дворе.       — Ты же знаешь, Уён-а, — лениво проговорил Минхо, касаясь розоватой щеки наложника, — только здесь, с тобой я могу дышать. Официальные приемы и мой нареченный жених... это лишь долг. Скучный, пресный долг. С тобой же я чувствую жизнь, Уён-а.       Чаша со сладостями едва не выпала из рук Ёнбока, разбившись на десятки осколков. Горло сдавило спазмом, а на глазах моментально выступили слезы, застилая все вокруг.       Скучный долг...       Каждое слово Минхо было подобно удару хлыста. Ёнбок развернулся и бросился прочь, не разбирая дороги, пока ноги сами не принесли его к дальнему пруду, к плакучим ивам, чьи ветви скрывали его от всего мира.

***

      Ветви ив едва заметно поддавались легкому ветерку. Ёнбок сидел на сырой траве, обхватив колени руками. Его плечи мелко дрожали, а тихие всхлипы тонули в шорохе листвы. Он чувствовал себя не просто брошенным. Он чувствовал себя вещью, которую купили для престижа, но забыли распаковать.       — Во дворце говорят, что ивы плачут вместе с теми, кто ищет у них защиты, — раздался над головой спокойный, низкий голос.       Ёнбок вздрогнул и резко поднял голову, судорожно вытирая слезы рукавом. Его лицо припухло от рыданий, а ресницы слиплись между собой от влаги.       Перед ним стоял Бан Чан. Альфа был в шляпе, тень от которой скрывала глаза, но его губы были сжаты в линии глубокого, почти сочувственного понимания.       — Третий принц... — выдохнул Ёнбок, пытаясь подняться и соблюсти приличия, но ноги онемели от холода и он лишь забавно дернулся вверх, словно цепленок.       — Не вставайте, Енбок-и, — Чан сделал шаг вперед, но остановился на почтительном расстоянии, словно не хотел спугнуть раненую птицу. — Здесь вас никто не видит. Здесь вы можете не быть будущим первым-императором-папой.       Чан медленно подошел к краю воды, глядя на круги от кончиков ветвей ив, что изредка поддавались ветерку и касались голубой глади. Он печально улыбнулся смотря на пруд, но не стал говорить, что видел его у покоев Минхо. Ему не нужно было произносить это вслух, чтобы Ёнбок понял: Чан всё знает.       — Знаешь, когда мне становится слишком тяжело дышать от дворцовых интриг и ожиданий Императора-отца, я ухожу в библиотеку, — Чан заговорил спокойным, размеренным голосом, который действовал на Ёнбока как бальзам. — Не на стрельбище или тренировочное поле у казарм, а именно в библиотеку. Там, среди старых свитков и запаха пергамента, мир кажется проще. Книги не лгут и не предают. Они просто рассказывают истории о тех, кто был сильнее своих обстоятельств.       Ёнбок шмыгнул носом, впервые за долгое время посмотрев на Чана с интересом. Бан Чан обернулся и увидел его опухшие от многочисленных слез глаза. В груди что-то больно сжалось и альфа сглотнул накопившуюся слюну.       — Я обещал показать тебе её, помнишь? — Чан мягко улыбнулся и протянул омеге руку, помогая встать. — Давай сегодня сходим туда. Тебе нужно отвлечься. Почитаешь что-нибудь из легенд нашего края, или, может, найдешь описание цветов из Кигона. Это лучше, чем сидеть здесь и слушать, как плачут ивы. Или, чем они слушали, как плачешь ты.       — Вы... вы правда пойдете со мной? — с надеждой спросил Ёнбок.       — Конечно, — Чан кивнул. — Обещаю, тебе станет легче.       

***

      Вечернее солнце медленно тонуло в императорском пруду, окрашивая воду в цвет запекшейся крови. Хёнджин сидел на корнях старой ивы, поджав одну ногу к груди. На его коленях лежал тяжелый фолиант со старыми легендами, но взгляд принца уже несколько минут был прикован не к строкам, а к кувшинкам, которые медленно покачивались на воде из-за снующих под ними карпов.       Белые волосы Хвана, подхваченные легким ветерком, касались лица, скрывая выражение его глаз.       Бан Чан подошел бесшумно. Он долго стоял в нескольких шагах, наблюдая за младшим братом. Хёнджин в этом свете казался призраком, чем-то слишком хрупким для этого жестокого дворца. Но Чан догадывался: внутри этой хрупкости медленно зреет самая черная ярость.       — Снова прячешься от мира в чужих историях, Хёнджин-а? — голос Чана прозвучал мягко, почти ласково.       Хёнджин не вздрогнул. Он лишь медленно перелистнул страницу, хотя даже не взглянул на неё.       — В книгах больше правды, чем в коридорах этого дворца, — отозвался он холодным, ровным тоном.       Чан присел на край камня рядом, глядя на отражение неба в воде. Сегодня ему часто приходится вот так разговаривать у пруда.       — Возможно. Но иногда реальность врывается даже в твое убежище. Знаешь... я только что проходил мимо ивовой аллеи, с той стороны пруда. И видел там нашего гостя из Кигона.       Рука Хёнджина, лежавшая на странице, едва заметно дрогнула. Это было движение на миллиметр, но Чан поймал его.       — Ёнбок... — Чан вздохнул, и в его голосе прозвучала такая искренняя печаль, что даже Хёнджин на мгновение поднял на него взгляд светлых глаз. — Он такой светлый мальчик, Хёнджин. Но сегодня он был похож на увядающий цветок. Он сидел там и плакал. Совсем один. Я хотел подойти, предложить ему платок или хотя бы доброе слово... Но кто я? Третий принц, солдат... Моё внимание к жинеху кронпринца сочли бы за оскорбление. Я побоялся гнева Минхо.       Бан Чан врал и не скрывал это перед собой, но от Хенджина - да. Но эьа ложь во благо будущего.       Хёнджин снова опустил взгляд на книгу, его лицо превратилось в непроницаемую белую маску.       — Минхо - его будущий муж. Пусть он и заботится о его слезах.       — Если бы он это делал! — Чан горько усмехнулся, — наш благородный старший брат сейчас не в саду. Он в западном крыле. Говорят, наложник Уён приготовил для него какой-то особенный танец, и Минхо приказал не беспокоить его до утра. Ёнбок знает об этом, он увидел. Весь двор знает. Над ним уже шепчутся за спинами.       Хёнджин захлопнул книгу. Звук был резким, как пощечина.       — Минхо всегда был слеп к тому, что не блестит как золото или сталь.       — Именно, — подхватил Чан, подаваясь ближе. — Он не видит души. А я смотрел на Ёнбока и думал... Хёнджин, ты ведь тоже знаешь цену одиночеству. Ты ведь тоже сидишь здесь у воды, потому что тебе нет места среди их фальшивых улыбок. Ты мог бы его утешить, верно? Ты бы нашел нужные слова, те, что написаны в твоих книгах. Тебе не нужно бояться, как мне. Ты - четвертый принц, тебя и так все считают странным. Тебе простят посиделки в библиотеке.       Чан встал, поправляя свою шляпу.       — Я обещал показать ему библиотеку сегодня вечером. Хотел отвлечь его от позора, который устроил Минхо даже не подозревая, что Енбок это видел. Но у меня срочное дело в казармах. Жаль... ему сейчас так нужен кто-то, кто посмотрит на него не как на политический контракт, а как на человека.       Чан начал уходить, но остановился и обернулся через плечо.       Он знал как давить. А Хенджин казался легкой для него добычей.       — Ты ведь не оставишь его там одного, Хёнджин-а? Книга подождет. А живое сердце может разбиться сегодня навсегда.       Хёнджин остался сидеть неподвижно. Он смотрел на закрытую книгу, но перед глазами стоял образ Ёнбока, плачущего у ивы. Он не видел его, но образ омеги предстал перед ним настолько явно. В груди разливался горький холод, смешанный с тем самым чувством, которое он так долго называл «просто жалостью».       Бан Чан, скрывшись за поворотом тропинки, остановился, присев на одно колено перед длинной травинкой. Он делал вид, что просто срывает ее, но вместе с тем прислушивался, чловно хищник в траве.       Он слышал, как Хёнджин поднялся. Слышал шорох его одежд и торопливые шаги в сторону дворца.       Бан Чан дернул травинку и сунул ее кончик между своих губ, выпрямляясь.       Читай, мой маленький поэт, — подумал Чан, и в его глазах вспыхнул опасный огонь,— читай по глазам Ёнбока всё то, что я хочу, чтобы ты там увидел. Ваша общая боль станет тем фундаментом, на котором я построю эшафот для Минхо.       Вздохнув с приятной легкостью, альфа пошел дальше по тропе.

***

WINNER - pricked       Библиотека императорского дворца была местом, где время замирало. Высокие стеллажи из темного дерева уходили под самый потолок, скрывая в своих недрах тысячи свитков и книг, привезенных со всех концов света. Здесь всегда царил полумрак и витающая в воздухе едва заметная пыль. Запах пергамента, дерева и смолы был тяжелым и словно бы лез под самую кожу       Енбок вошел осторожно, оглядываясь по сторонам. Бан Чан обещал встретить его здесь, но за огромными столами и между рядами полок было пусто. Омега чувствовал себя неуютно - тишина библиотеки давила на уши. Он прошел вглубь, к дальнему окну, сквозь которое пробивался узкий луч закатного солнца, подсвечивая танцующие в воздухе пылинки.       — Третий принц? — тихо позвал Енбок, но ответом ему был лишь тишина.       Внезапно из тени одного из стеллажей вышла мтроцная высокая фигура. Енбок вздрогнул, прижав руки к груди, но тут же узнал ослепительно-белые волосы. Это был не Бан Чан.       — Четвертый принц Хенджин? — выдохнул Енбок, склоняясь в глубоком поклоне. — Простите, я не знал, что вы здесь. Я ждал вашего брата...       Хенджин стоял неподвижно, прислонившись спиной к стеллажу. В руках он держал тяжелую книгу, но его взгляд был прикован к омеге.       — Чан не придет, — голос Хенджина прозвучал хрипло, разбивая тишину. — У него возникли срочные дела в казармах.       Хенджин медленно сократил расстояние между ними. В полумраке библиотеки его бледная кожа казалась почти прозрачной, а светлые глаза лихорадочно блестели. Енбок почувствовал, как сердце предательски ускорило бег. От этого альфы всегда веяло какой-то опасной, надломленной темной силой.       — Значит, мне стоит уйти, — прошептал Енбок, делая шаг назад, но наткнулся спиной на холодный край стола.       Хенджин не остановился. Он подошел вплотную, положив книгу на стол рядом с Енбоком и упершись руками по обе стороны от омеги, фактически запирая его в кольцо.       — Почему вы всегда бежите, Енбок-и? — Хенджин произнес его имя так, словно пробовал на вкус запретный плод. — Боитесь, что я причиню вам боль? Или боитесь того, что увидите в моих глазах?       Енбок поднял голову, встречаясь с ним взглядом.       — Я... помолвлен с вашим старшим братом. Мы не должны быть так близки. Кронпринц Минхо...       При упоминании имени брата лицо Хенджина исказилось в болезненной усмешке. Он наклонился ниже, так что Енбок почувствовал на своих губах его горячее дыхание.       — Минхо? — прошипел альфа. — Вы говорите о человеке, который сейчас вдыхает аромат благовоний в объятьях Уёна? О брате, который видит в вас лишь красивое дополнение к своей короне? Вы для него - долг, Енбок. Обязанность, которую он исполняет с холодным сердцем.       — Это неправда, — слабо возразил омега, хотя слова Хенджина били в самую цель и новые царапины резали по свежим ранам. — Кронпринц заботится обо мне.       Енбок и сам уже не до конца верил своим словам.       — Забота - это не любовь! — Хенджин сорвался на шепот, полный отчаяния. Он внезапно протянул руку и коснулся кончиками пальцев прохладной щеки Енбока, ведя вниз к подбородку, — вы - солнце, Енбок. Вы золото, которое по ошибке отдали тому, кто ценит только железо.       Енбок замер. Прикосновение было обжигающим. Он должен был оттолкнуть его, закричать, позвать стражу, но вместо этого он лишь сильнее вцепился в края стола. В глазах Хенджина он видел то, чего никогда не было во взгляде Минхо: голодную, разрушительную, искреннюю нужду, чтобы рядом был кто-то.       — Я видел, как вы плакали в саду, — продолжал Хенджин, и его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. Он выбрал тактику соврать ради блага, ради того, чтобы утопить омегу в своей правде, которую носит долгие несколько дней, как Енбок появился в их дворе, — я стоял за деревьями и ломал собственные ногти о кору, потому что не имел права подойти и стереть эти слезы. Минхо никогда не увидит вашу душу, Енбок. А я... я вижу её каждую ночь в своих снах.       Хенджин внезапно схватил ладонь Енбока и прижал её к своей груди, туда, где бешено колотилось горячее сердце.       — Почувствуйте это. Это сердце принадлежит не империи и не отцу. Оно принадлежит вам. Каждое моё движение, каждый вдох ради того, чтобы вы однажды посмотрели на меня так, как смотрите сейчас. Скажите мне... разве он касается вас так, что у вас перехватывает дыхание? Разве он готов сжечь этот дворец дотла, если в нем вам будет холодно?       Он говорил быстро и несдержано, боясь, что этот его порыв может куда-то испариться и он слова будет вынужден скрывать свои чувства.       Енбок смотрел на него, и в его душе что-то окончательно надломилось. Весь мир с его правилами, помолвками и императорским долгом перестал существовать. Остался только этот безумный альфа с глазами цвета орешника и теплом, которое впервые за две недели согрело Енбока изнутри.       — Хенджин... — выдохнул омега, и это было не предупреждение, а признание.       В этот момент в глубине библиотеки хлопнула дверь. Хенджин мгновенно отстранился, возвращая на лицо маску холодного безразличия, но его пальцы на секунду задержались на ладони Енбока, сжимая её в безмолвном обещании.       — Подумайте об этом, мой будущий... брат, — последнее слово он выплюнул с ядом. — И решите, чьим светом вы хотите быть: украшением на короне покойника или жизнью в сердце того, кто ради вас станет богом.       Хенджин развернулся и исчез в лабиринте стеллажей, оставив Енбока дрожать в лучах заходящего солнца.       Омега прижал ладонь к губам, чувствуя, как по щеке катится слеза. Он знал: с этого момента его жизнь в золотой клетке закончилась. Началось нечто гораздо более опасное.       Бан Чан аккуратно стоял у окна библиотеки, освещенный закатным солнцем, но это солнце не достигало его лица - глаза были спрятаны за большеполой шляпой. Альфа прислонялся спиной к дереву библиотеки и едва заметно улыбался, но этого не было видно из-за шляпы. Он поднял голову, смотря в спину Хенджина, который не заметил его за углом библиотеки. Альфа слышал весь их разговор. Младший брат сказал все то, что нужно было Бан Чану, как будто бы и не был марионеткой в его руках.       Зерно упало в землю, остается только поливать этот росточек, чтобы в будущем он принес добротные плоды.

***

      Енбок почти выбежал из библиотеки, прижимая ладони к пылающим щекам. Его сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышно во всем коридоре. Слова Хенджина - «солнце по ошибке отдали тому, кто ценит только железо» эхом отдавались в голове.       Он чувствовал снова это тепло в груди, но знал, что так быть не должно. Он обещан другому альфе, но почему же его сердуе трепещет от Хенджина?       То, что Енбок увидел сегодня в покоев Минхо его очень сильно ударило поддых. Но слова Хенджина были не менее ударяющими. Омега не знал с чем их можео сравнить. С отрезвляющими шлепками по щекам или по жадным поцелуям по телу?       Щеки горели, а сердце просто нк могло выровнять свой ритм. Омега срываться чуть ли ни на бег, он не знал, куда идет, но ему нужно где-то спрятаться.       Внезапно за поворотом он едва не столкнулся с кем-то.       — Осторожнее, Енбок-и! — мягкие руки подхватили его за локти, не давая упасть.       Омега поднял глаза и увидел Бан Чана. Тот выглядел слегка запыхавшимся, его одежда была в легком беспорядке, а на лице читалось искреннее беспокойство.       — Ваше Высочество? — выдохнул Енбок, пытаясь восстановить дыхание.       — Прости, ради бога, — Чан виновато улыбнулся, и его знаменитые ямочки на щеках на мгновение заставили Енбока забыть о тревоге. — В казармах случился переполох с поставками фуража, я застрял там дольше, чем планировал. Я так спешил в библиотеку... Ты уже уходишь? Ты встретил там кого-нибудь?       Он внимательно всмотрелся в лицо омеги, замечая его дрожащие губы, алые щеки и лихорадочный блеск в глазах.       — Я... я встретил принца Хенджина, — Енбок опустил взгляд, боясь, что Чан прочитает правду в его глазах.       Чан на секунду замер, а затем тяжело вздохнул, его лицо омрачилось. Он мягко взял Енбока под руку и повел по тропе в сторону омежьего дворца, подальше от лишних ушей.       — Хенджин... — Чан произнес это имя с какой-то особенной горечью. — Прости его, Енбок. Он бывает резким. Он вырос в суровых условиях, он не знает, как вести себя с такими нежными натурами, как ты. Он наговорил тебе глупостей, верно?       — Он сказал... он сказал, что кронпринцу я не нужен, — голос Енбока дрогнул. Он не хотел верить в слова Хееджина, честно, но почему-то они казались ему такими логичными.       Чан остановился и посмотрел на заходящее на горизонте солнце. Его профиль в этот момент казался высеченным из камня, полным благородной печали.       — Знаешь, — тихо начал Чан, — мне больно это признавать, ведь Минхо мой старший брат, и я его уважаю... Но Хенджин, при всей его грубости, иногда видит вещи слишком ясно. Минхо - кронпринц. Он рожден для империи. Он видит цифры, границы, альянсы... Но он не умеет видеть людей.       Чан повернулся к Енбоку и накрыл его ладонь своей теплой, надежной, совсем не такой обжигающей, как у Хенджина. Взгляд Бан Чана был мягким как плед и в неего хотелось укутаться от всех бед.       — Сегодня Минхо не заметил, что с тобой что-то не так, а я и Хенджин заметили. Мы с Хенджином... мы оба воины, мы привыкли замечать детали, от которых зависит жизнь. Но Хенджин... он весь состоит из чувств и эмоций, хоть и часто очень хорошо скрывает их под своим бклым ликом. Его сердце огонь, который может согреть, а может и испепелить.       — Значит, он не лгал? — Енбок с надеждой и страхом заглянул в глаза третьего принца.       — О том, что Минхо холоден? Нет, это правда, — Чан печально улыбнулся. — Уверен в том, что он сказал тебе, что ты сокровище... И это тоже правда. Но будь осторожен, Енбок. Любовь Хенджина - это тяжелое бремя. Он пойдет против всего мира ради того, что считает своим. Он... не похож на нас. В нем течет кровь человека, который всего добивался сам, через боль.       Чан замолчал на мгновение, а затем добавил почти шепотом, будто признаваясь в чем-то сокровенном:       — Иногда я завидую ему. Его смелости желать то, что ему не принадлежит. Я бы тоже хотел иметь право защитить тебя от этого холода, Енбок-и... но я лишь верный подданный своего старшего брата.       Енбок почувствовал, как к горлу подступил комок. Бан Чан казался ему таким благородным в своем самопожертвовании, а Хенджин таким искренним в своем безумии. Оба брата предлагали ему тепло, в то время как Минхо предлагал лишь золотую клетку прлпитанную холодом.       — Иди к себе, отдохни, — Чан мягко коснулся плеча омеги. — И помни: что бы ни случилось, у тебя есть два брата, которые всегда придут на помощь. Даже если один из них готов ради этого нарушить все законы.       Енбок кивнул и пошел вперед, погруженный теперь ещк больше в свои мысли.       Чан стоял и смотрел вслед ему. Как только омега скрылся за поворотом, мягкая улыбка на лице принца мгновенно исчезла. Его взгляд стал холодным и расчетливым.       Он не просто подтвердил слова Хенджина. Он легализовал его безумие в глазах Енбока. Теперь Енбок не будет бояться страсти Хенджина. Он будет видеть в ней спасение. А Минхо... Минхо в глазах Енбока окончательно превратился в бездушную и таеую холодную статую. По крайней мере Бан Чан на это очкнь надеялся       Прекрасно, — подумал Чан, поправляя перчатки. — Теперь они оба будут искать друг друга. И когда они сделают свой первый неверный шаг, я буду там, чтобы подтолкнуть их к пропасти.

***

      Енбок всю ночь ворочался на футоне. Ему не спалось. В голову продллдали лезть разные мысли, в каждый раз как он закрывал глаза, к нему являлся образ Хенджина. Он грел своим телом тело Енбока, не давая замерзнуть одному в этих холодных и далеких от дворовой суеты покоев омеги. В голове лился голос Хенджина. Под подушечками пальцев чувствовплось чужое гооячее и твердое тело.       Омега сжимал веки сильнее, чтобы прогнать образ альфы из годовы, проггать мвсли о нем, но все было в пустую. Он бил руками и ногами о деревянную кровать, извиваясь, словно выброшкнная на сушу рыба, которая погибает. Кажется, Енбок тепкрь погибает без Хенджина.       — Нельзя! Так быть не должно, ты тут не для этого, Енбок, — говорил сам себе омега, но скорее уже уговаривал, — ты обещан кронпринцу, как ты можешь даже допускать такие ужасные похотливые мысли, маленький дурак! — ругал он себя и бил по лбу ладонями, сжимая пальцы на ногах со всей силы, — ты плохой, низкий, ужасный, как ты можешь!       Но в то же время в голове вторили мысли обиженного маленького омежки, — он меня предал... почему если он так поступает со мной, я не могу поступать так же плохо с ним?       — Потому что я не такой, — словно бы ответил на свой де вопрос мальчишка. Но от этого лучше не стало.       Следующим утром к Енбоку пришел слуга кронпринца и объявил о том, что мудчина желает сегодня отобедать вместе со своим женихом.       Омега подавил в себе принебрежительный смешок. Он не мо вести себя так грубо, ему не позволяло высокое воспитание.       Обед подали в малом павильоне, выходящем к лотосовому пруду. Стол ломился от изысканных блюд: маринованные корни лотоса, паровая рыба, редкие фрукты. Но для Ёнбока уже сам воздух в павильоне казался слишком плотным, словно вся эта еда, что ломилась со стола.       Минхо сидел как обычно не рядом, а напротив - безупречный, величественный, с идеально прямой спиной. Его движения были выверены до миллиметра. Он методично разделывал рыбу, и стук палочек о фарфор был единственным звуком, нарушавшим тишину.       — Ты бледен сегодня, Ёнбок-и, — спокойно произнес Минхо, не поднимая глаз с тарелки. — Тебе стоит больше гулять в южной части сада. Там воздух чище.       Ёнбок вздрогнул. Каждое слово Минхо теперь отдавалось в его голове эхом тех слов, что он слышал в покоях: пресный долг. Он смотрел на руки Минхо, те самые руки, которые он видел на плечах Уёна. Омега чувствовал, как внутри закипает горечь и даже ревность, но воспитание и годы подготовки заставляли его держать лицо.       — Благодарю за заботу, кронпринц, — голос Ёнбока слегка дрогнул. — Я... я вчера был в библиотеке. Там очень спокойно.       Минхо наконец поднял взгляд. Его глаза были красивыми, тёмными, но холодными, как застывшее озеро. Наверно это озеро бушует волнами только при виде Уёна. Омега подавил в себе горький хмык.       — Библиотека - хорошее место для будущего супруга императора. Знания важнее пустых прогулок, — Минхо слегка кивнул, и в этом жесте была вся его сущность: одобрение учителя, но не нежность влюбленного. Омега, кажется, успел его понять, прочитать эту книгу, даже при том, что та нк особо то ему и открывалась. Тут пробежишь взглядом по обложке и все уже будет понятно.       Ёнбок опустил голову, ковыряя палочками рис. В его голове, как назло, снов всплыл образ Хёнджина. Тот самый плащ под дождем, тот сорванный, искренний смех, то, как Хёнджин смотрел на него, будто Ёнбок был единственным живым существом во всем этом мертвом дворце.       Это неправильно, — уговаривал себя Ёнбок. — Минхо - мой муж. Моя жизнь принадлежит ему. Я привык к его голосу, к его порядку... Это мой путь.       Он пытался вспомнить те редкие моменты, когда Минхо был к нему добр, пытался убедить себя, что это и есть любовь - спокойная и нетребовательная. Этих моментов было так мало, за все то, время, что он уже тут.       Но стоило омеге закрыть глаза, и он чувствовал фантомный жар от руки Хёнджина, когда тот прижимал его ладонь к своему бешено бьющемуся сердцу.       — О чем ты задумался? — мягкий голос Минхо вырвал его из мыслей.       — Я... думал о церемонии, — солгал Ёнбок, чувствуя, как краснеют кончики ушей. — Астрономы говорят, что новолуние — лучшее время.       — Верно, — Минхо отложил палочки и вытер губы шелковой салфеткой. — Это объединит наши земли окончательно. Ты станешь моей опорой, Ёнбок. Ты прекрасно справляешься со своей ролью.       Ролью. Это слово больно кольнуло омегу. Для Минхо всё было спектаклем, в котором Ёнбоку отвели красивое место на сцене. Кронпринц даже не подозревал, что актер перед ним уже знает о существовании другой сцены в западном крыле. Но еще страшнее было то, что Ёнбок понимал: он сам начинает вести двойную игру.       — Вы... правда считаете, что я подхожу вам? — вдруг спросил Ёнбок, и в его голосе проскользнула детская надежда, а сердце на мнгновение снова затрепетало, как раньше. Он отчаянно хотел, чтобы Минхо сейчас сказал что-то человечное, что-то, что заставило бы его забыть о Хёнджине и снова поверить в то, что все взаправду.       Минхо посмотрел на него с легким недоумением, как смотрят на инструмент, который вдруг издал странный звук.       — Ты - лучший выбор, который мог сделать мой отец. В тебе есть всё: воспитание, красота и покорность. Не сомневайся в себе.       Енбок смотрел на него, слушая еаждое слово и каждое слово разбивало его сердце на тысячи частей.       Минхо встал, давая понять, что обед окончен.       — У меня дела в совете. Отдыхай. И хорошо впроведи сегодня время.       Когда за Минхо и его частью слуг закрылись двери, Ёнбок остался сидеть в тишине зала.       Он чувствовал себя выжатым даже за этот неполный час обеда. Его тянуло к Минхо - по привычке, из чувства безопасности и долга. Это был понятный, хоть и холодный мир. Но сердце... сердце предательски тянулось к тому, кто подарил ему тепло под проливным дождем.       Ёнбок посмотрел на свои руки. Он всё еще чувствовал на них платок Бан Чана и тяжесть плаща Хёнджина.       Я не могу уйти к другому, я предан долгу и мвоим обещаниям, я был рожден для этой миссии, — подумал он о Минхо. — Но я уже предаю себя, оставаясь рябом с не с тем. OST "Гоблин" - Warriors song       После обеда с Минхо Ёнбок шёл по галерее медленно, словно каждый шаг давался ему с огромным трудом. Он чувствовал себя фарфоровой куклой, которую кронпринц только что аккуратно выставил на полку после осмотра.       «Хороший выбор», «идеальная роль» — слова Минхо застыли в ушах ледяной коркой.       Хёнджин сидел на перилах галереи, глубоко в тени, поджав одну ногу. Он не читал, книга просто лежала рядом, придавленная ладонью. Он был частью этой тени, неподвижный и безмолвный, пока Ёнбок не поравнялся с ним.       Омега вздрогнул, заметив силуэт лишь в последний момент и вынырнув из глубины своих мыслей. Он замер, ожидая, что принц, что-то скажет ему после вчерашнего, но Хёнджин даже не шелохнулся. Он просто смотрел.       — Вы... вы напугали меня, Четвертый принц, — выдохнул Ёнбок, прижимая ладонь к воротнику своей верхней одежды.       Хёнджин медленно перевел взгляд с сада на лицо омеги. В его глазах не было торжества или гнева, только странная, усталая проницательность. Как у него это получается?       — Вы так старательно несете эту маску, Ёнбок-и, — тихо произнес Хёнджин. Его голос не был требовательным, он звучал как констатация факта. — Но она слишком тяжела для вашего лица. Она сползает каждый раз, когда вы думаете, что на вас никто не смотрит.       Ёнбок судорожно сглотнул, отводя глаза.       — Я не понимаю, о чем вы. Кронпринц был очень добр... Обед прошел замечательно.       Хёнджин слегка наклонил голову набок, и длинная прядь белых волос закрыла часть его лица, зауепившись конуом за широкие плечи.       — Замечательно? — он едва заметно усмехнулся, но в этой усмешке была только горечь. — Вы говорите это так, будто убеждаете в этом не меня, а себя. Вы привыкли к нему, как привыкают к холодному ветру зимой - просто заматываетесь поплотнее в шелка и ждете, когда станет тепло. Но во дворце лето не наступает для тех, кто обещан кронпринцу.       — Зачем вы это говорите? — голос Ёнбока дрогнул, а глаза посмотрели прямо на четвёртого принца. — Он мой долг. Моя жизнь расписана до последнего вздоха. Я... уважаю его. Я привык к этому порядку. Это правильно. И по-другому быть не может.       Хёнджин наконец пошевелился. Он не спрыгнул с перил, не подошел ближе. Он просто протянул руку и указал на помятый край рукава Ёнбока, которого тот в волнении постоянно касался во время обеда.       — Вы уважаете порядок, но ваше сердце бьется так, будто хочет проломить ребра и сбежать, — Хёнджин снова замолчал, возвращая взгляд к саду. — Я не буду убеждать вас в обратном. Я просто наблюдаю. Я вижу, как вы гаснете. Минхо не видит, потому что ему достаточно блеска вашей кожи. А я вижу, что под ней пустота и страх.       Ёнбок почувствовал, как к глазам подступают слезы. Эта пассивная, созерцательная манера Хёнджина была невыносимой, он не давил, он просто знал.       — Мне нужно идти, — прошептал Ёнбок, чувствуя, как его решимость рассыпается в прах под этим спокойным взглядом. — Пожалуйста... не смотрите на меня так.       — Как так? — Хёнджин наконец посмотрел на него прямо. — Как на единственную живую вещь в этом мертвом месте? Хорошо. Я отвернусь.       Хёнджин действительно отвернулся, снова уставившись на пруд, словно Ёнбока больше не существовало. Это было еще больнее для омеги, чем его внимание. Енбок постоял секунду, борясь с желанием что-то сказать, но в итоге лишь быстро пошел прочь, почти срываясь на бег, в глазах быстро собирались слезы.       Хёнджин проводил его взглядом, не меняя позы. Он не собирался догонять. Он знал, что правда, которую он только что озвучил, теперь будет грызть Ёнбока изнутри каждую минуту, проведенную с Минхо.

***

      Вечерние сумерки окутали покои Ёнбока. Слуги уже зажгли масляные лампы, и по стенам заплясали длинные, ломаные тени. Ёнбок сидел у окна, бездумно глядя на то, как догорает закат. Внутри него всё еще дрожал тот самый резонанс, оставленный взглядом Хёнджина.       Придворный омега Бён вошел бесшумно, как и всегда. Он начал проверять, достаточно ли шелка на постели и готова ли вода для умывания его господина. Его движения были точными и сухими, натренированными за долгое врнмя работы в имераторском дворе.       — Господин Бён... — тихо позвал Ёнбок, не оборачиваясь.       Старший омега остановился, сложив руки перед собой.       — Да, господин Ли? Вас что-то беспокоит? Вы плохо ели за обедом с кронпринцем.       Ёнбок замялся, подбирая слова. Ему отчаянно нужно было выплеснуть ту неопределенность, что жгла его изнутри. Нужно было поговорить, поделиться, иначе этот пажар эмоуий и чувств сжег бв его изнутри.       — Скажите, каково это?.. Жить во дворце долгие годы? Неужели сердце никогда не просит чего-то... иного? Чего-то, что не прописано в свитках этикета?       Бён медленно повернул голову. Его лицо, всегда безупречно спокойное, осталось непроницаемым, но взгляд стал острее.       — Сердце - плохой советчик для того, кто рожден служить империи, господин Ли. Оно капризно и непостоянно. Долг - это гранит. Он дает опору.       — Но если этот гранит давит так сильно, что трудно дышать? — Ёнбок повернулся к нему, в его глазах блеснула надежда на понимание. — Если кронпринц видит во мне лишь... роль? А во дворце есть те, кто видит мою душу? Разве это не ценнее?       Атмосфера в комнате мгновенно похолодала. Бён сделал шаг вперед, и в его осанке появилось нечто карающее.       — Господин Ли, — его голос зазвучал строго, с оттенком ледяного укора. — Ваши слова граничат с безумием, — повел головой придворный омега, — вы нареченный кронпринца Минхо. Ваша душа, как вы изволили выразиться, теперь принадлежит династии. Искать понимания или особых взглядов на стороне - это не просто слабость. Это предательство доверия Его Величества и вашего собственного рода.       Ёнбок сжался под этим взглядом, чувствуя себя пойманным на преступлении.       — Я не это имел в виду... я просто...       — Вы имеете в виду именно то, что недопустимо, — отрезал Бён. — Кронпринц Минхо - ваш будущий законный супруг. Он обеспечивает вам безопасность и статус. То, что он сдержан в чувствах, — это признак его величия, а не повод для ваших стенаний. Омега вашего ранга должен радоваться, что его муж тверд и надежен, а не искать утешения в пустых разговорах с теми, кто не имеет права даже смотреть в вашу сторону.       Бён подошел к столу и с резким стуком поставил на него поднос.       — Оставьте эти опасные мысли, господин Ли. Они ведут к позору. Завтра вы наденете свои лучшие одежды и с улыбкой поклонитесь кронпринцу. В этом ваша истина. Остальное лишь морок, который развеется, как только вы примете свою судьбу.       — Но как же... Уён? — сорвалось с губ Ёнбока раньше, чем он успел себя остановить. Он ударил бы себя по губам, но Бён замер, все услышав. Его рука, поправлявшая ткани на постели, на мгновение застыла. Он медленно обернулся, и на его лице проступила тень чего-то, похожего на снисходительную жалость.       — Значит, вы уже знаете, — сухо констатировал старший омега. — И это то, что лишает вас сна? Господин Ли, я считал вас более благоразумным.       — Я видел их, — прошептал Ёнбок, чувствуя, как внутри снова всё сжимается. — Кронпринц смотрел на него так... как никогда не посмотрит на меня. Он сказал, что я лишь долг. Пресный и скучный.       Бён подошел ближе. Его голос стал тише, приобретая наставнический, почти гипнотический тон.       — Послушайте меня внимательно. Уён — это благовоние. Приятный дым, который рассеется, как только подует ветер перемен или кронпринцу надоест аромат. Наложники - это мимолетная слабость плоти, способ отвлечься от тяжести короны. Они как цветы в вазе: сегодня ими любуются, а завтра выбрасывают, потому что они завяли.       Старший омега положил руку на плечо Ёнбока, слегка сжав его пальцами.       — А вы... вы не цветок. Вы - сама почва. Вы законный супруг, будущий император-папа. Ваше положение незыблемо. Ваша кровь, ваш статус, ваше право стоять по правую руку от Минхо на церемониях - это то, чего Уён не получит никогда, сколько бы чаш вина он ни поднес принцу.       Ёнбок поднял на него полные боли глаза.       — Но какой в этом смысл, если он меня не любит?       — Любовь - это роскошь для торговцев на рынке, — отрезал Бён, и его глаза сверкнули холодным стальным блеском. — Кронпринц может искать страсти где угодно, но за советом, за поддержкой и за наследниками он придет к вам. Вы выше этой ревности, господин Ли. Вы драгоценный камень в короне. А камню всё равно, на какие придорожные цветы смотрит тот, кто эту корону носит.       Бён слегка приподнял подбородок Ёнбока, заставляя его смотреть прямо.       — Гордитесь собой. Вы - Кигон. Вы - чистота и порядок. Уён - это просто шум на заднем плане вашей великой судьбы. Не смейте унижать себя сравнением с ним. Минхо ценит вас как свою репутацию, как свою честь. Разве этого мало?       Когда Бён вышел, Ёнбок остался стоять посреди комнаты. Слова старшего омеги должны были придать ему сил, вернуть самоуважение. И на мгновение это сработало. Он почувствовал себя значимым, незыблемым гранитом.       Но потом в тишине комнаты снова всплыл голос Хёнджина, — Минхо не видит вашей души. Для него достаточно блеска вашей кожи.       Бён только что подтвердил это. Он сказал, что Ёнбок - это камень в короне. Красивый, дорогой, мертвый предмет.       Он прав, — подумал Ёнбок, закрывая глаза. — Я незыблем. Но Хёнджин... он единственный, кто заметил, что этому камню больно.

***

      На следующее утро, когда цикады за покоями Енбока уж слишком активно рокотали свои мелодии, после разговора с Бёном, Ёнбок чувствовал себя странно окрыленным.       Я - почва, я - незыблем, — повторял он про себя. Но глубоко внутри, под слоями шелка и гордости, сидело маленькое, ядовитое сомнение. Если он так велик и значим, почему его сердце сжимается от одного упоминания о наложнике?       И на утреннец прогулке, вместо того, чтобы идти уже заученной тропинкой, Ёнбок, поддавшись импульсу, повернул к западным павельенам большого императорского двора.       Он приказал слугам остаться у очередеого мостика, сказав, что хочет прогуляться в одиночестве, и те не смели перечить.       Енбок нашел покои Уёна по запаху. Оттуда тянуло тяжелым, приторно-сладким ароматом жасмина и мускуса. Двери были приоткрыты, пропуская свежий утренний воздух. Ёнбок замер у резной перегородки, скрытый тенью сада.       Уён сидел на полу, окруженный грудами ярких тканей. Он не читал и не музицировал. Он просто смеялся, играя с крошечным щенком, и этот смех был легким, абсолютно лишенным дворцовой тяжести. В его позе, в расстегнутом вороте легкого халата не было ни грамма того «гранита», о котором говорил Бён. Он был живым. Он был... понятным.       Ёнбок смотрел на него и чувствовал, как его броня рассыпается. Он понял: Минхо любит Уёна не за статус, а за то, что с ним не нужно быть кронпринцем.       С Уёном можно просто смеяться на полу.       — Вы что-то искали, господин Ли? — раздался тихий, спокойный голос за спиной.       Ёнбок вздрогнул так сильно, что едва не задел декоративную вазу. Обернувшись, он увидел Бан Чана.       Альфа стоял всего в паре шагов, держа в руках ветку цветущей вишни, которую, видимо, только что сорвал. Его лицо было непроницаемым, а в глазах не было ни капли насмешки. Только мягкое, почти печальное понимание.       Ёнбок покраснел до корней волос, пойманный на постыдном подглядывании.       Какой ужас, ведь сейчас он точно увидет насколько я слаб и глуп, — подумалось Енбоку.       — Ваше Высочество... я... я просто проходил мимо.       Чан перевел взгляд на открытую дверь покоев Уёна, а затем снова на Ёнбока. Он не стал обличать его, не стал спрашивать, зачем он здесь.       — Он очень мил, не так ли? — Чан кивнул в сторону Уёна. — В нем есть та беззаботность, которую мы все здесь давно потеряли.       Чан подошел ближе и протянул Ёнбоку ветку сорваной вишни.       — Но не ищите в нем ответы на свои вопросы, Ёнбок-и. Вы смотрите на него и пытаетесь понять, чего вам не хватает, чтобы Минхо смотрел на вас так же. Но истина в том, что вам не нужно становиться Уёном. Вы - небо, а он лишь цветок в саду. Небо не должно завидовать цветам только потому, что их удобнее касаться. — Чан слегка склонил голову, его голос стал едва слышным шепотом, — беда лишь в том, что Минхо всегда предпочитал смотреть под ноги, а не вверх. Пойдемте отсюда. Это место пахнет слишком сладко для того, чья душа ищет простора.       Чан мягко направил Ёнбока в сторону библиотеки, не касаясь его, лишь указывая путь жестом. Он видел, как у омеги дрожат губы.

***

      Императорский зал аудиенций тонул в глубоких тенях, несмотря на полдень. Император восседал на возвышении, его фигура казалась высеченной из темного камня. Воздух здесь был тяжелым от запаха ладана и старой власти.       Евнух громко обозначил приход четвертого принца Императору и тот велел войти.       Большие двери зала распахнулись перед альфой. Хёнджин вошел медленно. Его шаги по мрамору звучали гулко и дерзко. Он не любил эти покои, здесь его всегда заставляли чувствовать себя ошибкой, тенью на безупречном полотне императорской династии.       — Ваше Величество...ты звал меня, отец, — Хёнджин склонился в поклоне, который был скорее формальностью, чем жестом почтения.       Император долго молчал, рассматривая своего четвертого сына. В Хёнджине было слишком много от его папы-омеги: те же резкие черты, тот же непокорный блеск в глазах.       — Вангу снова в огне, — наконец произнес Император, его голос был низким и сухим, морщинестые руки лежали на подлокотниках трона, — бунтующие кланы перекрыли торговые пути. Они не боятся моих войнов, они смеются над указами Минхо. Им нужен тот, кто не побоится замарать руки в крови, чтобы навести порядок.       Хёнджин слегка прищурился. Внутри него шевельнулось недоброе предчувствие.       — И ты решил, что лучший кандидат на роль палача - это я? Почему не Бан Чан, которого ты вечно отсылаешь в подобные места, чтобы усмирить несогласных.       — Ты будешь моим наместником там, — жестко отрезал Император, словно бы и не услышал слов про третьего сына Бан Чана. — В тебе достаточно ярости, чтобы держать эти земли в узде. Ты отправишься в Вангу через три дня. Ты будешь моим мечом там, где моих слов людям не слышно. Это не просьба, Хёнджин. Это приказ.       Хёнджин почувствовал, как внутри него всё похолодело. Вангу. Это неделя пути. Это месяцы, а может, и годы среди пепла и ненависти. Но страшнее всего было другое: он оставит Ёнбока наедине с Минхо.       Если я уеду сейчас, — думал Хёнджин, — Минхо окончательно превратит его в бездушный камень.       — Три дня? — переспросил Хёнджин, и его голос едва заметно дрогнул. — Это слишком короткий срок для сборов.       — Для солдата достаточно и часа, — Император махнул рукой, давая понять, что аудиенция закончена. — Ступай. И не разочаруй меня. Если Вангу не склонится, ты не вернешься в столицу.       Хёнджин вышел из тронного зала, и тяжелые двери за его спиной закрылись с глухим стуком, похожим на приговор. В голове набатом били слова отца:       Наместник       Мой меч       Не разочаруй меня       Всю свою жизнь Хёнджин был лишним. Он привык к холодным взглядам и шепоту за спиной, привык доказывать свое право на существование через силу и мастерство. И вот теперь император сам вручил ему власть. Поехать в Вангу и усмирить бунт означало смыть клеймо бастарда. Это был шанс стать не просто четвертым принцем, а героем, которого отец будет вынужден уважать. Его гордость, годами копившаяся под слоями безразличия, ликовала.       Но чем дальше он шел по коридору в сторону своей спальни, тем тяжелее становился каждый шаг.       Он вспомнил Ёнбока. Вспомнил, как тот дрожал под его плащом, как смотрел на него сегодня утром с этой робкой, едва уловимой надеждой. Если он уедет в Вангу, он получит признание отца, но потеряет Ёнбока. Омега останется один против холодного Минхо и против собственного одиночества.       Достойный сын или любящий мужчина? — этот вопрос жег его изнутри.       Он увидел Бан Чана у окна. Тот стоял, сложив руки в рукава, и его взгляд был направлен куда-то вдаль, за пределы дворцовых стен.       — Ты выглядишь так, будто уже примерил доспехи, Хёнджин-а, — не оборачиваясь, произнес Чан. — В твоих глазах горит жажда признания. Это опасно.       — Ты знал? — произнес четвертый принц, оставаясь позади брата.       Казалось, словно от глаз Бан Чана ничего не скрыть. Его глаза и уши повсюду. Хотя... есть ли шанс того, что к Бан Чану Император обратился первым?       — Я предполагал, Хёнджин-а, — протянул Чан, словно бы все что произошло было таким очевидным, — Минхо боится тебя. Он видит, как ты смотришь на его нареченного, даже если сам себе в этом не признается. Он нашептал отцу, что только ты сможешь усмирить Вангу. Это идеальный способ избавиться от соперника, сохранив при этом честь семьи, — широкие плечи брата дернулись вверх и опустились.       — Отец доверил мне Вангу, — Хёнджин подошел ближе к Чану, его голос был напряжен. — Он впервые посмотрел на меня не как на ошибку, а как на принца. Разве я могу отказаться? Разве я могу снова стать в его глазах слабым бастардом, который предпочел юбку омеги интересам империи?       Чан медленно повернулся. В его глазах не было осуждения, только тихая, почти болезненная мудрость старшего брата.       — Стать достойным в глазах того, кто тебя никогда не любил - это высокая цена, брат. Ты усмиришь Вангу, ты вернешься с триумфом, но кого ты найдешь здесь, когда вернешься? Камень в короне Минхо? Или пустое место на скамье под ивами?       Хёнджин разжал пальцы. Его руки дрожали. Между братьями повисла звенящая тишина. Четвертый принц разрывался между двумя своими желаниями, а Бан Чан просто ожидал чужих слов. Белоснежный альфа ссмотрел в окно, его рука сжимала эфес меча. Он принял решение. Оно горчило на языке, но альфа уже видел в этом свой путь.       — Я поеду, — произнес он, не смотря на старшего. Голос его звучал глухо, но твердо. — Я приведу Вангу к покорности. Хочу, чтобы, когда я вернусь, отец больше никогда не смел называть меня ошибкой.       Бан Чан, стоявший рядом, одобрительно кивнул, скорее сам себе, чем брату. Он не собирался отговаривать Хенджина. Напротив, этот сценарий идеально укладывался в его видении будущего. Сильный Хенджин, обладающий военным авторитетом, был бы ему еще более полезен.       — Это достойное решение, — спокойно отозвался Чан. — Слава усмирителя Вангу заставит замолчать многих при дворе. Даже Минхо придется считаться с тобой, — отметил он.       Хенджин резко повернулся. Его взгляд был лихорадочным, полным скрытой боли. Хоть он и не принял решение остаться, но оставить тут Енбока совсем одного было просто немыслимо для альфы.       — Но я оставляю его здесь. Одного. Старшие вокруг будут вкладывать ему в голову мысли о долге, а Минхо... Минхо будет просто уничтожать его своим равнодушием. К тому времени, как я вернусь, от того Енбока, которого я знаю, может ничего не остаться.       Чан положил положил свою большую и теплую ладонь на плечо брата. В его взгляде теперь не было иронии, только деловая сосредоточенность союзника.       — Ты не оставляешь его одного, Хенджин-а. У тебя есть я. — произнес он, не отрывая взгляда от альфы.       Хенджин внимательно посмотрел на старшего брата.       — Ты будешь присматривать за ним? — его бровь выгнулась вверх.       — Я буду твоими глазами и ушами, — Чан едва заметно улыбнулся. — Я буду писать тебе. В каждом моем письме в Вангу будет не только отчет о делах империи, но и каждое слово, которое он произнесет, каждая тень печали на его лице. Я прослежу, чтобы он не забыл тебя. И я позабочусь о том, чтобы он узнал о твоих подвигах в Вангу раньше, чем о них доложат самому Императору-отцу.       Хенджин почувствовал, как тяжелый камень, давивший на грудь, немного сдвинулся.       — Пиши мне обо всем, Чан. Если он заплачет, если он встретится с Минхо, если... — альфа замялся, думая о том, чтоит ди это говорить, и все-таки продолжил, — если он спросит обо мне. Не утаивай ничего.       — Даю слово, — Чан уверенно кивнул. — Мы будем связаны письмами. Ты будешь завоевывать уважение отца на поле боя, а я буду защищать твое право на счастье здесь, во дворце.       Хенджин выдохнул, расслабляя широкие плечи. Теперь его отъезд не казался ему спмому побегом или капитуляцией. Это был тактический маневр, созданный ни при помощи отличного стратега брата.       Он докажет отцу, что достоин быть принцем, а Чан сохранит для него то единственное, ради чего стоило возвращаться в это гнилое место, которое ему казалось чужим с рождения.       — Тогда мне нужно к Ёнбоку, — Хенджин поправил ножны. — У меня есть три дня. И я должен сказать ему об этом сам, пока слухи не донесли до него искаженную правду.       Чан проводил его долгим неморгающим взглядом, и когда высокая и стройная фигура брата скрылась за поворотом, улыбка на его лице стала чуть более глубокой. Возможно, даже зловещей.