Бытовой каннибализм.

Прошло еще три месяца. Циклы становились короче. Интенсивность — ниже. Ярость Фрэнка выгорала, как старая лампочка, оставляя после себя не вспышку, а тусклое, раздражённое потрескивание где-то внутри черепа. Манипуляции Джерарда — эти вздохи, затянувшееся молчание, взгляд в никуда — стали привычным фоновым шумом, вроде гула холодильника. На них уже не реагировали. Их просто учли. Очередной день был вырезан из картона. Фрэнк вернулся с подработки — три часа разгрузки тяжелых ящиков. В квартире стоял тот же застой, что и шесть часов назад. Джерард сидел на подоконнике, но уже не у стекла, а на полу под ним, прислонившись к стене, и смотрел на свои босые ноги. Фрэнк прошёл на кухню. Открыл холодильник. Пусто, кроме пачки масла и банки с маринованными огурцами, плавающими в мутном рассоле. Он хлопнул дверцей. Звук был громким, резким, специально таким. — Опять ничего нет, — проговорил он в пространство, не глядя на дверной проём. Голос был сиплым от неиспользования. — Чёртов холодильник — памятник нашему ебаному благополучию. Из комнаты не последовало ответа. Фрэнк взял грязную кружку со стола, сунул под кран. Вода пошла ржавая, он прождал, пока побежит холодная и прозрачная. Ждал долго. Напряжение копилось не как гроза, а как лёгкая, но непрекращающаяся тошнота. — Деньги кончаются, — сказал он громче, уже явно обращаясь в комнату. — В следующий месяц за аренду отдадим последнее. Если будет что отдавать. Тишина. Потом шорох одежды. Джерард появился в проёме. Он казался ещё более плоским, чем обычно, будто его вырезали из серой бумаги. — И что? — спросил он. Без вызова. Просто чтобы заполнить паузу, которую должен был заполнить Фрэнк. — И что? — Фрэнк медленно повернулся, опершись о раковину. В его глазах не было огня. Тлела лишь горсть пепла. — «И что» — это то, что ты должен, наконец, выйти из этой консервной банки. Найти работу. Любую. Перестать быть… — он искал слово, но нашёл только самое простое, — …обузой, тряпкой. Джерард не моргнул. Он слышал это уже сто раз. Раньше эти слова обжигали, вызывали слезы, тихую ярость. Теперь они были просто словами. Фонетическими единицами. — Я не могу, — произнёс он заученной, монотонной фразой. — Ты же знаешь. — Я знаю, что ты не хочешь! — голос Фрэнка не повысился, он стал каким-то гнусным, шипящим. — Сидишь тут, в своей священной депрессии, как будто мир должен тебе на блюдечке… Пока я таскаю эти ебучие ящики! Пока я…Я мог бы… Он замолчал, потому что список был длинным и бессмысленным. Он устал его перечислять даже самому себе. Джерард наблюдал за ним. Видел, как двигаются связки на его шее, как сжаты кулаки. Старая, изношенная пластинка. Он почувствовал не боль, а знакомое, скучное раздражение. И усталость от этого спектакля, где они оба забыли свои роли, но продолжали бездумно жестикулировать. Его взгляд скользнул по кухонному столу. Лежал кухонный нож. Недомытый, с засохшими каплями чего-то на лезвии. Он лежал там несколько дней. Предмет? Оружие? Бутафория? Джерард сделал шаг вперёд. Его движения были обманчиво плавными, как у сомнамбулы. Он взял нож за лезвие, передал в правую руку, держа за рукоять. Холод металла был единственным ярким ощущением за весь день. Он поднял руку, повернул запястье. Остриё коснулось тонкой, синеватой кожи на внутренней стороне левого предплечья. Там уже были старые, белые шрамы. Галерея прошлых спектаклей. — Фрэнк, — сказал Джерард, и его голос был удивительно спокоен, почти задумчив. — Я убью себя. Он посмотрел на Фрэнка не с мольбой, не с вызовом. С лёгкой, экспериментальной любознательностью. Что будет на этот раз? Фрэнк перевёл взгляд с его лица на нож, на бледную кожу под лезвием. Что-то в его глазах дрогнуло, но это не было волнением. Это было пресыщение. Глухая, всепоглощающая усталость от этой дешёвой мелодрамы. — Убивай, — выдохнул Фрэнк. Звук был похож на шипение прохудившегося клапана. — Черт возьми, убивай. Ты только пугаешь. Мне надоели твои манипуляции. Это невыносимо! Он произнёс это, глядя куда-то мимо Джерарда, в грязное окно. Как будто комментировал погоду. Джерард замер. Сценарий дал сбой. Ожидаемой реакции — паники, крика, рывка чтобы отнять — не последовало. Была только скука. Гулкая, окончательная скука. И тогда он несильно надавил. Остриё вошло в кожу. Неглубоко. Появилась ровная, тонкая красная линия. Не вдоль вен. Поперёк. Демонстративно неправильно. Он водил лезвием, глядя Фрэнку прямо в глаза, ища в них хоть искру — страха, гнева, чего угодно. А Фрэнк наблюдал. Его лицо было каменным. Он видел кровь, выступающую капельками вдоль пореза. Видел сосредоточенное, почти детское выражение на лице Джерарда. Фрэнк вздохнул. Глубоко, устало. Он оторвался от раковины, сделал шаг вперёд, не чтобы остановить, а чтобы лучше рассмотреть. Его взгляд скользнул с лица Джерарда на его запястье, на нелепый, поперечный порез. — Вдоль, Джерард, — сказал Фрэнк тихо, с ледяной, клинической отстранённостью. — Нужно резать вдоль. Если хочешь результата. Он выдержал паузу, давая словам впитаться. Потом развернулся и вышел из кухни. Шаги его были ровными. Дверь в ванную закрылась с мягким щелчком. Джерард остался один посреди кухни. Нож всё ещё был прижат к руке. Слова Фрэнка висели в воздухе, звонкие и острые, как само лезвие. Вдоль. Он нанес легкий демонстративный порез вдоль вен, без зрителей. Он медленно опустил руку. Разжал пальцы. Нож с сухим стуком упал на линолеум. Он смотрел на свой порез. Кровь сочилась не потоком, а медленными, тягучими каплями. Собиралась в шарик на коже, тяжелела и падала вниз. Кап. На грязный пол. Кап. Рядом с лезвием. Он не чувствовал боли. Только лёгкое, щекочущее жжение. И огромную, вселенскую пустоту. Джерард опустился обратно на стул. Уставился на капли крови, падающие с интервалом в несколько секунд. Они были тёмно-красными, почти чёрными в тусклом свете. Каждая капля была тихим, бесполезным финалом. Доказательством, которого никто не требовал. Из ванной донёсся звук воды. Потом — тишина. Через некоторое время Фрэнк вернулся. Он прошёл через кухню, не глядя на Джерарда. Его взгляд скользнул по полу, по маленькому тёмному пятну и лежащему рядом ножу. Задержался на секунду. Потом поднялся на Джерарда, на его руку, всё ещё протянутую над лужей. Ничего не изменилось в его лице. Ни отвращения, ни жалости, ни триумфа. Была только тяжесть. Гравитация, приковывающая их обоих к этому месту. Фрэнк молча прошёл в комнату. Повалился на матрас и повернулся к стене. Джерард сидел на стуле ещё долго, пока кровь не перестала сочиться и не затянулась липкой, тёмной плёнкой. Потом встал, закопал нож в груду посуды в раковине. Прошёл мимо матраса, на котором лежало неподвижное тело Фрэнка, и устроился в своём кресле. На следующее утро Фрэнк, идя на кухню за водой, обошёл его, даже не глядя вниз. Его босые ноги совершили едва заметный полукруг, как будто траектория была выучена годами. Джерард, проплывая мимо позже, сделал то же самое. Они не сговаривались. Пятно стало частью архитектуры, новой колонной или порогом в уже несуществующую дверь. К концу первой недели оно изменило цвет. Из тёмно-красного стало бурым, ржавым, сливающимся с общим грязно-коричневым фоном линолеума. На него легла первая пылинка, потом другая. К нему прилипла какая-то крошка, которую никто не удосужился смести. К концу второй недели пятно превратилось в фактуру, в рельеф. Оно уже не было «кровью», оно было «тем местом у стола». Фрэнк, ставя ногу на пол, иногда чувствовал под подошвой лёгкую шероховатость, липковатый налёт. Он не отдергивал ногу. Просто ставил её иначе в следующий раз. Джерард иногда смотрел на Фрэнка во время редких совместных, молчаливых трапез. Его взгляд скользил по полу, задерживался на потускневшем пятне, и в его глазах не было ничего — ни воспоминания, ни сожаления. Было лишь подтверждение: да, это здесь. Как и всё остальное. Как трещина на потолке. Как засохший цветок в горшке на подоконнике. К концу третьей недели пятно почти полностью вписалось. Его обходили машинально. О нём не думали. Оно стало географической отметкой в их маленьком, неподвижном мире, координатой, не требующей осмысления. Иногда, в особенно густой тишине, казалось, что с него всё ещё исходит слабый, металлический запах — призрак события, которое перестало быть событием и стало просто фактом. На четвертую неделю Фрэнк, протирая пол влажной тряпкой, провёл прямо по пятну. Не вокруг, а через него. Грязь и прилипшая кровь смешались в одно серо-коричневое нечто. Границы пятна исчезли, оно растеклось, стало больше, но при этом — менее заметным. Оно окончательно интегрировалось. Стало неотличимо от общего фона грязи, от многочисленных других пятен и разводов. Фрэнк посмотрел на свою работу — на теперь уже просто грязный, мокрый участок пола — и бросил тряпку в раковину. Джерард, сидевший на подоконнике, наблюдал за этим, не отрываясь от стекла. Ничего не изменилось. Ничего не закончилось. Угроза, произнесённая вслух, холодная инструкция, осязаемое доказательство боли — всё это было поглощено, переварено и усвоено средой их аквариума. Превратилось в пыль. В налёт. В ещё один слой их общей, нестираемой истории, вписанный прямо в пол. Они не говорили об этом. Не говорили вообще ни о чём. Просто продолжали существовать, дышать этим воздухом, ступать по этому полу. Пятно крови продержалось четыре недели, а потом стало неотъемлемой частью пейзажа. Так же, как и они сами — частью пейзажа друг для друга. Несмываемой, вечной, и от этого уже совершенно неважной. За окном сменился месяц. В щель жалюзи иногда пробивался уже не зелёный, а жёлтый свет уличного фонаря. Но внутри аквариума время текло по-прежнему — густое, тягучее, измеряемое не днями, а медленным наслоением тишины и пыли.