Бытовой каннибализм.

Циклы прекратились. Не потому что нашли разрешение, а потому что иссяк источник энергии — совсем. Ярость Фрэнка выгорела дотла, оставив после себя пепелище, на котором даже раздражение уже не могло прорасти. Манипуляции Джерарда — эти вздохи, задержки, тихие уколы — потеряли адресата. Они висели в воздухе, как неиспользованные инструменты, и постепенно покрывались той же пылью, что и всё в квартире. Они не ссорились. Не мирились. Они функционировали — на уровне базовых процессов: вдох-выдох, редкие перемещения по квартире, автоматическое поглощение безвкусной пищи. Разговоры, если их можно было так назвать, свелись к обмену звуками, лишёнными смысла. — Холодно. — Да. — Окно. — Закрыто. И тишина. Глубокая, полная, как вода в заброшенном колодце. Голод пришёл незаметно. Сначала — как лёгкое головокружение при вставании, потом — как постоянная, ноющая дрожь в пальцах, и наконец — как полное, всепоглощающее безразличие к собственному желудку, сведённому в тугой, болезненный узел. Они забывали есть. День. Два. Потом три. Апатия была сильнее инстинкта, сильнее страха смерти от истощения. Холодильник гудел впустую, его гул был саундтреком их медленного исчезновения. Тела, и так истощённые годами взаимного поедания, начали потреблять сами себя. Мышцы, лишённые топлива, начали расщепляться, оставляя после себя только слабость и проступающие под кожей рельефы костей. Это не пугало. Это было логично. Они всегда питались друг другом. Теперь просто не осталось ничего съедобного между ними. Их бытовой каннибализм подошёл к завершающей стадии — инвентаризации. Финальной ревизии того, что было съедено, и того, что осталось несъедобным. За шесть лет они ели друг друга методично, по всем правилам. Сначала — мягкие ткани. Нежность, заботу, желание делать друг для друга что-то хорошее. Они сожрали это без остатка, даже не заметив, как эти ткани растворились в слюне, превратились в питательный бульон для новых обид. Съели, оставив после себя лишь привычку к касанию, лишённую всякого смысла, — как пустую кожуру. Потом пошли органы. Сердце — способность радоваться друг за друга — они съели в ту ночь, когда Джерард сказал «Здорово» про прорыв группы, а Фрэнк в ответ закричал, и в его крике было больше яда, чем гордости. Они разорвали его на части и проглотили ещё тёплым, с хрустом ломая хрящи надежд. Печень — фильтр, прощающий обиды — уничтожили в бесчисленных циклах «драка-исцеление». Каждая новая ссора была порцией острого маринада, который разъедал ткань, пока та не превратилась в жёсткую, рубцовую плёнку, не способную ничего отфильтровать, кроме желчи. Лёгкие — пространство для свободного дыхания — медленно заполнились тяжёлой, влажной ватой их собственного молчания и сигаретного дыма. Их съела затхлая атмосфера квартиры, которую они сами и засорили, вдох за вдохом, день за днём. Затем принялись за нервную систему. Способность чувствовать боль другого как свою. Они аккуратно, словно сдирая плёнку с остывшего киселя, отделили её от плоти. Боль больше не была сигналом. Она стала валютой, оружием, единственным доказательством того, что они ещё живы и могут что-то друг другу причинить. Наконец, дошли до мозга. Способность видеть в другом отдельную, сложную, целостную личность. Они выскребли его ложками из черепных коробок. Высосали все воспоминания, которые не годились в пищу для ссор, и выплюнули их, как косточки. Теперь они видели лишь проекции своих собственных ран, искажённые и увеличенные, как в кривом зеркале. От Джерарда Фрэнк съел мечтателя, художника, того, кто видел мир в линиях и символах. Оставил лишь бледного наблюдателя за пятнами света на стене. От Фрэнка Джерард съел строителя, музыканта, того, кто верил, что шум может что-то изменить. Оставил лишь тлеющие угли ярости без направления. Они обглодали друг друга до костей. До белой, кристаллической основы. До того, что уже не могло быть съедено человеческими зубами, не могло быть переварено кислотой повседневности. Остались только кости. Лодыжка терпения, которую годами точили оправданиями. Ребро верности, треснувшее под грузом невыполненных обещаний. Позвоночник прямоты, стёршийся до тонкого стержня. Череп общих шуток, теперь пустой и звенящий от сквозняка. Кости привычки, образовавшие неподвижную клетку. И самая прочная из всех — кость страха перед одиночеством, сплавленная в монолит, тяжелее свинца. И вот теперь, в этой конечной стадии, они сидели с этими оголёнными, белыми костями наружу. Каркасы без плоти. Скелеты их отношений, которые всё ещё стояли, призрачные и незыблемые, потому что разрушить их означало разрушить последнее, что хоть как-то определяло их существование — сам факт того, что они были одним гниющим организмом.

Они были архивом взаимного поедания, дошедшим до последней, пустой страницы.

Взрыва не будет. Только тишина. Тишина между костями. Тишина внутри костей.

Они наконец-то соединились.

Так, как только и могли.

До костей.