Причастие

Год спустя. Воздух у озера был тёплым и густым, пахлым хвоей, мёдом диких цветов и влажной землёй. Лето вступало в свои права, и природа ликовала буйством красок и звуков. В кронах сосен шумел ветер, а на воде лениво покачивались белые кувшинки. Под раскидистым старым дубом, на разостланном на земле потертом, но чистом одеяле, сидели двое. Федор, прислонившись спиной к шершавой коре, читал всенькую книгу в темном переплете. Его голос, некогда холодный и отстраненный, теперь звучал ровно и спокойно, окрашивая слова философского трактата теплыми, живыми интонациями. Николай лежал на животе, подперев подбородок руками, и слушал. Его взгляд блуждал по знакомым чертам лица Федора, по его губам, шевелящимся в такт словам, по руке, лежащей на раскрытой странице. Между ними на одеяле стояла плетеная корзина с остатками их скромного ужина — хлеб, сыр, яблоки. Простая, земная еда, которая казалась им пиром богов. Здесь, у этого озера, они обрели свой собственный храм. Место, где не было ни алтарей, ни осуждения, ни необходимости что-то доказывать. Только они, небо и вода. Федор замолчал, закрыл книгу и отложил ее в сторону. Он потянулся, и его взгляд встретился с взглядом Николая. В его темных, когда-то бездонных глазах теперь плавали тихие искорки спокойного счастья. — Что? — тихо спросил Федор, уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Так... смотрю, — ответил Николай, и его собственное лицо озарилось беззаботной, солнечной улыбкой. Он перевернулся на бок, опираясь на локоть. — Знаешь, отец сегодня утром получил письмо. Федор насторожился, в его позе появилось легкое напряжение. Новости из семьи Николая всегда были для него важны. — И что же? — Его утвердили на той должности, о которой он и мечтать не смел, — голос Николая звенел от гордости и радости. — Солидное жалованье, уважение. Мать чуть не расплакалась от счастья. — Это прекрасно, Коля, — искренне, тепло сказал Федор. — Это еще не всё, — Николай сел, его глаза загорелись азартом. — Они... они начинают строить новый дом. На окраине, где больше земли. Просторный. И... — он сделал паузу, глядя Федору прямо в глаза, — и у меня там будет своя комната. Большая. С отдельным входом. Окно будет выходить в сад. Он замолчал, давая Федору понять весь смысл сказанного. Воздух между ними сгустился, наполнившись немым вопросом и надеждой. — Я очень рад за тебя, — тихо произнес Федор, опуская взгляд. Он понимал, о чем его просят. И боялся этой надежды. — Федя, — Николай произнес его имя с такой нежностью, от которой у того перехватило дыхание. — Переезжай ко мне. Федор резко поднял на него глаза. Взгляд Николая был серьезным, полным решимости и той самой безумной веры, что когда-то свела их вместе. — У тебя будет свой угол. Свои книги. Своя тишина, когда захочешь. И... — он потянулся и взял руку Федора в свою, сжимая ее крепко, — и я. Рядом. Всегда. Федор смотрел на их сплетенные пальцы, на загорелую, сильную руку Николая, лежащую в его более бледной, тонкой руке. Он думал о своей келье в церкви, о холодных камнях, о жизни, которую он вел до этого момента. Он все еще помогал отцу Кириллу, вел скромные беседы с прихожанами, но его вера преобразилась. Она стала тише, глубже, менее категоричной и более милосердной — к другим и к себе. Он больше не был тем послушником. Он был просто Федором. — А что скажут? — прошептал он, последний бастион его страха. — А кто что скажет? — Николай пожал плечами, и в его глазах вспыхнул знакомый озорной огонек. — Что ты, бывший послушник, помогаешь своему другу, чья семья оказалась в удаче, с обустройством библиотеки и ведением хозяйства? Это же благородно. — он усмехнулся. — А все остальное... все остальное — только наше. Федор медленно выдохнул. Он посмотрел на озеро, на заходящее солнце, что окрашивало воду в золото и пурпур. Он посмотрел на лицо Николая — открытое, любимое, любящее. Он видел в нем не искушение, а свой дом. Ту самую «свою собственную, исковерканную форму благодати», о которой он когда-то мечтал, сам того не зная. Он больше не боролся. Не анализировал. Он просто чувствовал. — Да, — тихо сказал он. И потом громче, увереннее, глядя Николаю в глаза: — Да. Я перееду к тебе. Радость, что вспыхнула на лице Николая, была ярче любого заката. Он не стал кричать или смеяться. Он просто потянулся к Федору, и их губы встретились в долгом, нежном, бесконечно знакомом поцелуе. В нем была и страсть, и обещание, и глубокая, безмятежная гармония, как у этого озера в летний вечер. Когда они наконец разомкнули объятия, солнце почти скрылось за лесом. Тени стали длинными, а воздух наполнился вечерней прохладой. — Пора домой, — сказал Николай, вставая и протягивая Федора руку, чтобы помочь ему подняться. Федор взял его руку и поднялся. Он окинул взглядом их одеяло, корзину, озеро. Их место. — Да, — согласился он, сжимая руку Николая. — Пора домой. И в этом слове теперь был новый, прекрасный смысл. Дом. Не стены, не крыша, а человек, стоящий рядом. И будущее, которое наконец-то принадлежало им обоим.