Померанец

      Густые сумерки, налитые запахом моря, постепенно превращались в глухие лиловые ночи.       Наступившая тьма неспешно ползла сначала по узким и грязным улицам, где жили смерды в своих столетних преторианских бараках, затем переползала в пустые, без ремесленников и торговцев, площади, а после доставляла свой легкий тёмный флёр в просторные дворы многочисленных конаков знати, в центре которых располагалась цитадель императора.       Во дворце сидел Великий Кесарь и томно крутил трубку. Она была тонкой, гладкой и чарующе блестела в свете огней, зажжённых внутри терракотовых лампад подле его трона. Он подносил её к клюву и делал глубокую затяжку, ощущая на языке терпкий дым табака, а спустя пару секунд медленно выпускал клубы словно дракон.       Аромат отнюдь не табачный — Столас не выносил «чистую» бурму, поэтому предпочитал курить смоченные в эфирных маслах листья. Из загадочного Востока вместе с бурмой привозили корни и стебли лемонграсса, составляющие которого стали милы императору с первой пробной затяжки. Царственная птица снова затянулась. Глубоко и размеренно, даже медленно — он наслаждался таинством ночи и одиночества, целиком и полностью.       Было привычно и спокойно. Рутина, даже в отдыхе перед сном, расслабляет куда лучше, нежели пьяные кутежи, коими так грешна его птичья родня. Куда лучше в очередной раз смотреть сквозь дым на блестящие золотые колонны, чем в лица лицемерных соратников.       Снова лимонное сорго отдаляет, возвышает. Оно густо пропитало палаты и личные покои императора — этот флёр стал неизменным атрибутом совы и плотно засел в его образе. В образе лиричного, всегда немного грустного императора.       Но иногда ему хотелось ощутить родной, отсылающий в детство и юношество запах нероли. Столас тогда был фактически никем — никаких полномочий, никаких легионов, только учёба… учёба… или не только? В такие моменты, крайней ностальгии, он доставал порошки с едким запахом неролиевого масла и подсыпал в чашечку на краю трубки. Становилось тепло на душе и привычно безразличный взгляд становился чуть мягче. Ему не хватало той непродолжительной, но романтичной поры, что случилась когда-то. Насытиться ею кесарь Столас так и не сумел.       Он сколько себя помнил, всегда был занят учебой. Его таскали по лучшим в стране и ближайшего зарубежья школам; к нему приезжали именитые профессора и преподавали науки. А когда он стал старше, в его расписание добавились военная подготовка. Он учился ездить верхом, изучал тактику боя, пытался без дрожи держать тяжелый меч. Это, к слову, ему так и не далось, что приводило его отца в смятение. Паймон хотел, чтобы его сын мог достойно вести за собою войско и храбро сражаться с варварским врагом, а не отсиживаться в тылу, строя многоступенчатые тактики. Пускай голова сына оказалась заточена под это, не сказать меньше, искусство, император был недоволен. Это было не эффектно, и Столас знал об этом. Он чувствовал разочарование родителя и поэтому налегал на учёбу всё больше. Время безвозвратно уходило от него, сокращая драгоценную юность, но Столас продолжал просиживать лишние часы за книгами и убивать уверенность в себе на тренировочном поле. В очередной раз терпя поражение.       Но вскоре подул ветер перемен.       По достижению семнадцати лет его сосватали с дочерью столичного консула. Он хорошо выслужился перед императором Паймоном и завидев возможность, ввиде благосклоности кесаря, нашептал отцу Столаса о своей милой девочке. Её звали Стелла. Она была красива — её белоснежные перья сияли под солнцем глубоководным перламутром, а длинные перья были гибкими как лозы и локонами ниспадали на ее лицо. Ещё у неё были длинные стройные ноги с аккуратными когтями, которые всегда были скрыты под изысканной тогой, и стало быть не напрасно. Ведь эти когти — хищные и жестокие, под стать их владелице. Стелла не была лебедем. Её нрав был поистине соколиным, а голова в добавок оказалась пустовата. Гремучая смесь. Она только и знала как плеваться ядом, словно кобра, да праздно распивать вино по утрам, словно каждый день отдавала почести черту виноделия. Столас был опечален, ведь теперь даже его личная жизнь стала предопределена, и, к сожалению, птица, что разделит с ним «все тяготы и невзгоды» оказалась одной из причин его вечно подавленного состояния.       Вообще, все новоявленные родственнички со стороны Стеллы оказались в равной степени стервозны и скверны. Чувствовалось единство крови во всех них — видимо, с белизной перьев передавались и душевные миазмы.       Столасу не хотелось становиться связанным с их династией и уж тем более иметь от Стеллы наследника, но просить отца о пересмотре его решения касаемо брака было безумством. Легче, казалось, прыгнуть с крыши самой высокой башни и разбиться, или на худой конец сброситься с оврага вниз на камни, забыв при этом расправить крылья. Однако даже так будущий кесарь не был уверен, что его не достанут обратно из кипящего адского котла на землю города семи холмов.       Однажды он в очередной раз приехал в их семейную резиденцию. Конечно, не по своему желанию, а в качестве приглашённого гостя.       Родители Стеллы устроили званый ужин по поводу дня рождения их старшего сына. Как оказалось, Стелла была не единственным ребёнком в семье политика. Это не было неожиданностью (Столас знал, что у Стеллы есть брат, но был безмерно благодарен Вселенной за то, что ни разу не пересекался с ним), нежданно было получить весточку рано утром от слуги: невысокий чёрт в низком поклоне протянул сове вместо свертка с расписанием изящное приглашение, написанное каллиграфичным почерком на кусочке плотного папируса.       Столас, топчась у высоких ленфельзовых ворот, передавал прокуратору увесистую бутыль цекубского вина — презент имениннику. Чистая формальность, которой обязан был следовать Столас. — Отличный выбор, господин Столас, — прокомментировал прокуратор. — милорд Андреальфус любит белые вина, а ваше к тому же на солнце переливается янтарем, словно не цекуба, а фалернское. — Благодарю, — Столас не был мастером вин, поэтому попросил помощи у придворного сомелье в выборе. Он выбрал именно это — по виду космически дорогое, что и нужно для помпезных господ этого двора, — я рад, что подарок придется по вкусу ему. — по итогу бесцветно окончил он.       Столас прошёл по тропе за толпой птиц прямиком во дворец. Гости собирались в необъятном атриуме, который по-царски освещен светом гелиоса в зените; где по углам клубились тени, падающие от пернатых тушек присутствующих. Стоял гул и клёкот, все голоса сливались в одну кучу и Столас не находил себе места в этой буффонаде. Слишком громко, слишком много бестолковых слов.       С помощью пары реверансов он сманеврировал в толпе и оказался в безлюдном углу. Весьма уютном и отдалённом, комфортном. Всему фарсу он предпочёл усесться на одну из каменных лавок, недружелюбно закинув одну лапу на другую.       Сова принялся рассматривать лица птиц, и с удовольствием отметил, что не видит здесь Стеллы или ее родителей. Пока что. Через десять минут семейка невесты в полном составе явилась в залу и среди них был незнакомый силуэт, держащий в шуйце элегантный кубок, в котором весело плескалось вино. Он периодически подносил фужер к аквамариному, словно стеклянному клюву и потягивал медвяную жидкость. Столас отметил его сходство со Стеллой. Сомнений нет, это и есть Андреальфус — такая же алебастровая статуя с хищными когтями, облаченная в мантию цвета индиго. Его перья, подобно сестринским, ослепительно отражали солнце — разве что не перламутром, скорее скалистым льдом с высоких гор Фумайоло в пору снежного декабря.       И как оказалось такое сравнение весьма красноречиво и поэтично — Андреальфус, на удивление Столаса, был внешне холоден и строг, но не лишенный при этом пламенного самолюбия и напыщенности, как у его сестры, которые проявлялись во всем: его жесты, мимика, походка — всё едино. Павлинье начало проникло во весь его образ. Он даже в дикий летний зной, как сейчас, пафосно наматал себе на шею белое боа, становясь похожим на северного льва. Вычурная и почти нелепая парадность.       Тем временем павлин шёл гордо, высоко задрав свою голову и лишь иногда останавливался и пожимал руку некоторым птицам, арогантно дополняя рукопожатие словами «приветствую» и «рад видеть».       Столас, увидев как все стекаются к центру помещения, неохотно поплелся следом, тем самым выдавая свою персону из тени. Пока он мелкими шажками подходил к центру, то утешался мыслью, что скоро будет неплохое пиршество, после которого можно спешно уйти.       Андре между тем среди толпы заметил будущего зятя и сменил свой курс к нему. — Здравствуй, Столас, — заговорил он, когда подошел почти вплотную.       Андреальфус протянул свою когтистую ладонь Столасу. Последний пожал её и ненадолго замер, ощущая на коже жгучий холод — словно он держался не за живую плоть, а за металл ножа, который пролежал в снегах по крайней мере тысячу лет. Совиное лицо исказилось, а в глазах блеснул лёгкий страх — резко захотелось оторвать руку как можно скорее, но нервные окончания успели задубеть. Оппонент усмехнулся и отлепил руку от чужой ладони, — очень надеюсь, что ты останешься подольше на праздновании. — павлин стукнув каблуком развернулся и ушёл жать руки другим гостям.       Столас так ничего и не ответил ему. Он взглянул на свою руку — кисть посинела и на коротких перьях остался полупрозрачный иней, который растаял только тогда, когда он вышел за порог имения на закате.

***

      Поток воспоминаний прервался скрипом дверей. Столас не подал виду, что заметил хоть кого-то в проёме и всё так же продолжал мечтательно затягиваться. В мыслях тем временем он усмехнулся такому совпадению, когда в проеме увидел знакомую фигуру.       Вошел Андреальфус — нынешний консул и один из декурионов его империи. Несмотря на то, что Столас имел полновластие в своих руках и фактически являлся господином для каждого чиновника страны, Андре не ставил сову ни во что. Для него он по прежнему «забитый и мнительный», что по его словам не соответствует планке Паймона, который внушал ужас одним своим видом и держал престол единолично и гордо, в отличие от романтичного и мечтательного преемника, который погряз в своей роскоши и в привычке «не отсвечивать».       Павлину приходилось терпеть его статус, показательно язвить и громко закрывать дверь, как только он выходил из императорской палаты в знак протеста. В знак глубокого непринятия. — Так поздно? — заворковал кесарь, сощурившись на лице шурина, — Вы почтили меня визитом с новостями или просто так, соскучились? — последнее слово вылетело с едкой издевкой, на которое консул с омерзением окрысился. — Будь моя воля, моей ноги здесь больше не было бы, — он поднял голову и высокомерно, так фирменно, исподлобья посмотрел на ненавистного зятя, — моя милая сестра сообщила, что ты задумал устроить развод. — Тебя послала Стелла? — настроение Столаса вновь попортилось, стоило ему услышать «сестра» и приторное «милая». — С чего бы, — а вот теперь интересно.       Андреальфус с отвращением взглянул на клубящийся под потолком дым, а когда ощутил своим тонким нюхом запах эфира, то: — не надоело курить? Находиться рядом с тобой невозможно. — Кто бы говорил, — растянулся в бражной улыбке Столас.       Даже с такой на первый взгляд неприятной птицей у него есть тёплые воспоминания с запахом лёгкого средиземноморского табака. — По крайней мере я не гробил себя этой восточной травой, которой ты гасишся каждый раз, как я тебя вижу.       На курение его подсадил Андреальфус, ещё очень давно.       В первые их встречи Андре пытался быть не слишком заносчивым. Столас это явственно ощущал и на почве этого знания надеялся наладить контакт.       Так однажды они пересеклись в кипарисовом саду, что был недалеко от ольхового леса — лес, что окружает резиденцию родителей его будущей невесты.       Павлин тогда стоял и светился белым светом посреди густой зелени, облокотившись на колонну, и держал в клюве тонкую черную палочку, с шариком на конце. — Здравствуй, — Столас подошёл к нему с не подветренной стороны, так чтобы Андреальфус его видел, — Андреальфус? — Да, — оглашенный подал голос, — вам что-то нужно? — деланый бонтон срывался снисходительно, обильно сочась раздражением. — По правде сказать нет, — он немного притупил взгляд. Тогда Столас был более замкнутым и стеснительным, оттого завязать с кем-то диалог было очень трудно (тем более когда визави явно не жалует его присутствия), но в то жаркое число июля он чувствовал необходимость заговорить с братом своей будущей жены, — просто посчитал нужным подойти и… Как там Стелла?       Тот приподнял бровь. Столас успел напрячься и сжать клюв сильнее, так словно он ничего и не говорил. — Моя сестра в доме. Готовится к твоему приходу, я полагаю, — холодно произнес он. Сове даже показалось, что из его рта вырвалось облачко пара, как обычно это бывает в холодную пору. — о-о, будет настоящая сцена, когда Стелла увидит это, — перья на затылке у Столаса затопорщились, а кожа покрылась неприятными мурашками когда взгляд павлина упал на его руки, сжимающие омертвевшие стебли.       Мгновение спустя Столас почувствовал смутно знакомый запах жжёной травы и вместе с этим на лице Андреальфуса возникла тень ухмылки, после чего он усмехнулся. Снова.       Столас пришел в их двор чтобы встретится со Стеллой. В его руках был букет — жгучая смесь несочетаемого: обилие белых азалий и цветов акации, среди которых затесалось пару пурпурных мальв. Он сам собрал его, идя по дороге в гору, предпочтя сократить путь не через цветочные лавки, а через крошечную уютную рощу.       Своеобразное рандеву — традиция у молодых аристократов, чтобы продемонстрировать сильные чувства ко второй половинке. Или сильную выгоду от будущего брака. В случае Столаса все мимо — это фикция. — Ощущение как будто ты бесёнок, увязавшийся за ней, а не будущий император, — Андре ещё раз указал взглядом на букет. У Столаса последнее слово отдавало неминуемостью — словно это был приговор, а не редкий подарок судьбы. — Бес это слишком, — забормотал он, а после переместил свой взгляд на собственноручно собранный букет. Сове он нравился, хотя он и согласен с павлином, что в нем не хватает роскоши и обилия показных чувств, но Столас об этом не задумывался, пока его собирал, — пожалуй, не царский подарок, — на «царский» его брови нахмурились, а вторая пара глаз сжалась в тонкие щели. У Столаса не было таких амбиций: как можно раньше заполучить престол, — собственно говоря, я и не кесарь пока что… — Я стану вместо тебя императором. — самоуверенно отчеканил Андреальфус, не дав возможности алоглазой птице договорить. Он резко сменил тему, ухватившись за мелкую возможность. Столас не умел читать мысли, но по грезящей улыбке птицы и на секунду прикрывшимся глазам сова понял — он представлял себя любимого на троне и сотню вассалов возле себя. — Когда-нибудь. — Мечтать не вредно, — фыркнул тихонько Столас. — А я не мечтаю, я знаю, что так и будет. — Столас в некоторой степени зауважал его за сильное, уверенное желание, но в то же время остался в едком осадке. — Иди к Стелле, — павлин обошёл его, пафосно распушив роскошный хвост. Только теперь он вспомнил про табачную трубку у себя в руках и приложился к ней клювом, — нельзя заставлять даму ждать. — изрёк Андреальфус на прощание, перед тем как окончательно отвернутся от Столаса.       Он зашёл носками калиг в тихую воду пруда, а затем пошёл прямо по воде, создавая маленькие льдины у себя под ногами. За ним не оставалось льда, лишь пена от талой воды была как следы на снегу. Столас продолжал смотреть ему в спину до тех пор, пока павлин не зашёл на противоположный берег. Он обернулся и нахмурился —его не прельщало, что эта странная сова всё ещё стояла там и наблюдала за ним. Незамедлительно белая птица просто растворилась в воздухе, оставив за собою мелкие снежинки, которые тут же растаяли.       Прошла минута после того как ушёл Андреальфус, и послышался хлопок двери балкона. Там стояла Стелла — она как будто скопировала позу брата с разницей лишь в том, что облокотилась на литые перила, а не на колонну, и скучающе рассматривала жёлтый горизонт и плывущие по нему бежевые облака.       Столас глубоко вздохнул и двинулся в сторону резиденции, порешив забыть об Андреальфусе и о запахе табака, к которому явно что-то было примешано.       Уже к ночи сова провожала лебедя к её дому. Горели лантерны, а вокруг них вьючились мотыльки, из раза в раз пытаясь пробиться через прозрачный купол. Они напоминали чертей на рынке, которые прорывались к повозкам меценатов, чтобы ухватить чёрствую буханку хлеба или обмельчавшую репку. Столас фантазировал, что мотыльки — это тщедушные души бесов, которых, увы, раздавила толпа. Они умерли голодными в безразличной столице и переродились в мотыльков, что теперь уже голодны не едой, а теплом.       Ему показалось это весьма притягательным и лиричным, поэтому он тут же пересказал это Стелле. Та сначала недоумевала, а потом разразилась хохотом и добавила: — В таком случае и этих гнусных бабочек следует перебить, — её тон с насмешливого перешёл в брезгливый, — мне теперь неприятно думать, что когда одна такая залетает в мою комнату, может оказаться нищим попрошайкой, пускай и в прошлой жизне.       Столас не желая пререкаться коротко хихикнул и замолчал, погрузившись в свои мысли. Он пропускал все слова Стеллы мимо ушей, изредка отвечая уханьем и «угу».       Дойдя до резиденции, Столас в поклоне попрощался со Стеллой, галантно поцеловав ее протянутую ладонь. Белые перья по ощущениям были мягкими и гладкими, что было весьма контрастно на её грозном и склочном фоне.       Лебедь быстро упорхнула от него и скрылась за входной кисеей.       Столас ещё немного постоял на пороге врат, и убедившись, что его невеста точно ушла, развернулся и поплёлся домой.       Ноги его еле несли. Он смертельно устал. Они со Стеллой прошли по меньше мере пять вёрст без отдыха, и если она была полна сил и чуть ли не бежала в припрыжку, то Столас тащился ей в след. Он не любил пешие прогулки. Поэтому увидев лавочку в ольховом лесу решил остановиться там. Он никуда не спешил, а если выбирать: сидеть за столом в одиночестве и через тошноту, от усталости, давиться мышами, или сидеть тут, на свежем воздухе и наслаждаться видом — он выбрал второе.       Сова немного распушил перья на голове и почувствовал облегчение, когда прохладный ветерок прошелся по его вискам и шее — горячий, уже давно застывший пот не давал коже дышать, а лёгкий вихрь немного пробудил поры и заметно охладил кожу.       Стало хорошо. Впервые за день.       Помимо этого он теперь чувствовал благоухающую ольху у себя над головой — ветер теребил её ветви и она поддавалась этому танцу; нежно шелестела листьями. Она завораживающе то прятала, то снова являла звезды, на которые Столас засматривался. Его любимой наукой была астрономия. Было в этом исключительное очарование: смотреть в бесконечное небо и упираться глазами в крохотные точки. Из-за мечтательного шарма он с особым трепетом и старанием изучал связанное с этим ремесло. Пожалуй, будь его воля, он с удовольствием стал бы звездочётом — днём в мельчайших подробностях рисовал бы карты неба (так, словно рисует портрет любимой, неотразимой птицы своей мечты — образ которой никак не складывался в голове и оставался по-прежнему размытым) и писал свитки с описанием наблюдений, а ночью выходил в поля и дотошно в подробностях запоминал бы все кометы и все расположения созвездий. — Давно тут сидишь? — мыльный взгляд отвлёкся от звезд и переметнулся в сторону голоса. В паре метров от лавочки шёл Андреальфус.       В темноте его перья были не белыми, а лазурными — ночь проникала в него, заполняя, и теперь он казался призраком. — Нет, — лениво отозвался Столас, — я проводил Стеллу и… Решил немного отдохнуть. Она меня затаскала. — Мне не интересно, — с пренебрежением обронил павлин. Столас на это лишь закатил глаза, — ответа «нет» вполне достаточно. «Было бы тебе не интересно, прошёл бы мимо».       Андре изящно присел рядом. Точнее сказать не рядом — всеми силами отодвинулся как можно дальше, прижавшись бедром к стыку подлокотника. Столас на это тихо хмыкнул и решил попробовать завязать отвлечённый диалог. — Пало санто? — павлин вопросительно уставился на сову. — Ты курил, — пояснил Столас. — М-м, да, — он откуда-то достал ту самую трубку и попытался зажечь меж когтей огонь. У него не получалось, сколько бы тот не щёлкал. Вместо искр вылетали мелкие кусочки льда и снежинки, поэтому Столас решил помочь. Пусть пирокинез не являлся его уклоном, но он был способен создать маленький огонёк. Видимо, способность криокинеза проросла в самый корень его павлиньей сущности, отчего даже простейшие заклинания связанные с огнём выходили с трудом. Андреальфус неохотно принял помощь, хотя было видно его разочарование в самом себе. — Я конечно слышал, что некоторые его добавляют в табак, но ни разу не видел, чтобы кто-то так делал, — пало санто обычно используют в качестве начинки для благовоний — он помогает очистить сознание и настроится на медитативные практики, которыми увлекаются востокофилы, — изначально мне показалось, что это кедр, но вдруг вспомнил, что почти такой же запах я слышал в храмах. В этом есть какая-то примесь ладана. — Неплохо, — подметил Андреальфус, а после ненадолго задумался, — а ты? Куришь простой табак или тоже что-то добавляешь? — Я не курю, — павлин кажется искренне удивился. Столас впервые увидел как кратковременно его голубые глаза округлились, но видимо тот уловил чужой подмечающий взгляд и быстро вернул глазам привычную расслабленность, немного их прикрыв, — никогда не курил. — Странно. Хотя ожидаемо, — он скривился в едком выражении, собираясь вот-вот сказать что-то неприятное, — не хочешь папочку разочаровать? — Не то чтобы, — пресная реакция Столаса не удовлетворила Андреальфуса, — мне это не нужно. — На, — сова успела среагировать и судорожно поймать руками тонкую трубку. Павлин решил дать ему попробовать и как бы Столас не пытался показать глазами, намекнуть, что не стоит, Андреальфус это игнорировал. В итоге он посчитав, что отказаться вслух будет слегка невежливо, колеблясь все же поднес кончик и поверхностно вдохнул. Ожидаемо он закашлялся с непривычки, на что Андре покосился глазами на него, — медленно нужно, а не так, — он также быстро вдохнул как Столас и театрально закашлял.       Столас припомнил как это делал Андреальфус сегодня утром — действительно, он втягивал медленно, расширяя грудь. Очень плавно, будто вдыхал аромат цветов. Он попробовал сделать так же и пусть в этот раз ему вновь захотелось откашлять горький дым, но было это не так мучительно как в прошлую недо-затяжку. Он стерпел, а потом опустив трубку выдохнул дым так, словно был огнедышащим змеем. Это оказалось неплохо, а ударивший по рецепторам табак его слегка расслабил. В погоне за новой порцией дыма, он потянул трубку снова наверх, как её тут же бесцеремонно выхватили. — Достаточно. Уже всё выкурил, — Андреальфус вернул себе трубку и немного прокрутив кончик меж пальцев, закинул её в рот и принялся дышать ею как через фильтр. — ну как? — Неплохо, — но что-то было не то, — правда мне пало санто не нравится, могло быть и лучше, я так думаю. — У тебя вкуса просто нет, — через трубку плюнул ядом Андре. Он пуще надул перья у воротника и немного обижено прикрыл глаза, но продержал их закрытыми недолго. — Что ещё обычно добавляют? — Классикой считается кардамон и лаванда. Некоторые умудряются добавлять неразбавленный сидр, но как по мне это ужасно и вдыхать это — себя не уважать, — Андреальфус вновь сделал затяжку, — неплохо ещё цветы нероли добавлять. Когда мне приедается пало, я подмешиваю её. — Нероли, хм, действительно неплохо, — Столас любил этот запах. Очень давно он капал это масло в свечи, когда до поздней ночи засиживался за книгами. — Если хочешь, могу одолжить немного листьев, — Столас замер и с интересом глянул на павлина, — только учти, я свою трубку тебе больше не дам, придёшь завтра со своей. Доставай как хочешь.       Столас мысленно поставил галочку на этом пункте. Завтра утром надо будет заскочить в лавку. Он много раз видел на площади гончую, которая торговала деревянными трубками. По мимолетным воспоминаниям они были простенькими и незатейливыми, но на первый раз, пожалуй, сойдёт. — Во сколько тогда? — Приходи до полудня. После я буду на суде, — у Андреальфуса была судебная практика, которую тот проходил вместе со своим отцом-консулом. — Хорошо, — Столас был более чем доволен. Очень похоже, что ему удалось найти общий язык с гордой птицей из семьи его невесты. Это однозначно прогресс.       На этом их диалог закончился и оба замолчали. Эта тишина была идилличной, крайне приятной —обоим было комфортно. Один затягивался дымом и смотрел на горизонт, другой вяло следил за круглыми листьями дерева-баядерки и гипнотизировался ими.       Незаметно для самого себя Столас начал дремать. Из клюва доносилось тихое уханье, которое быстро глохло во влажном воздухе. Андреальфус обнаружил это не сразу, а заметил тогда, когда решил зачем-то обратиться к сове, но не услышав ответа повернулся в его сторону. Столас облокотился головой на выставленную у подлокотника руку и замер, подобно скучающей статуе. Единственное, что его отличало от камня было глубокое дыхание и шелестящие от ветра маренговые перья. Павлин отвернулся от него и продолжил докуривать смесь, стараясь растянуть на подольше, а когда и она закончилась тихо встал и покружив возле лавочки, отправился в направление дома, напоследок обернувшись в сторону Столаса — тот по-прежнему мирно спал и от этого в сердце поселилось странное чувство спокойствия и лёгкой тоски, на которую тот предпочёл не обращать внимания.       Когда Столас открыл глаза вместо темноты уже светило солнце — оно было не высоко, а только всходило, но уже тянулось своими мягкими лучами к лицу сонной совы. Столас всё же уснул. Прямо на этой лавочке, согнувшись в три погибели, что теперь спина невероятно сильно ныла. Он ахнул когда выпрямился, что даже в глазах на секунду потемнело, а в ушах раздался гул грома — отраженная от костей боль.       Когда Столас постепенно вернулся в реальность после неудобного, но сладкого сна, то повернул голову налево — ожидаемо рядом никого не было, помимо парочки листочков, упавших за ночь. Он вспомнил Андреальфуса: как он к нему подсел прошлой ночью, как они недолго, но весьма мило поговорили и как сова впервые закурил. На утро это кажется сном и несмотря на смутное сомнение, все же первым делом он отправился в город искать ту лавочницу.       Столас успел. Он бежал, спотыкаясь о каждый камень, а когда подлетел к воротам, то немного пригладил назад всколоченные перья. Выглядел он неважно, как минимум потому что провел целую ночь на улице, а на утро чуть продрав глаза помчался на рынок, поэтому вряд ли этот жест хоть немного сделает его вид опрятнее.       На входе стоял преторианец с острой алебардой в лапе. С далека он казался статуей, но как только на горизонте появился Столас, то сразу оживился и преградил ему путь. — Кто вы? — от неожиданности рявкнул охранник. По внешнему виду «гостя» он понимал, что некто перед ним кто-то из патрициев, но долг был таков, чтобы останавливать каждого. — У меня, эм, есть дело к Андреальфусу, мне нужно с ним поговорить, — залепетал Столас, — пропустите, — он спешил, потому что знал, что время близилось к полудню. Как оказалось найти нужную лавку среди тысяч одинаковых было трудно и только чудо его памяти вывело сову на нужную улицу к нужному ларьку. — Пропусти его, — кто-то раздраженно крикнул со спины преторианца, — и побыстрее, я скоро уезжаю, — когда гончий, частично облачённый в доспех, услышал голос господина, то тут же поднял оружие и пропустил другую птицу внутрь двора.       Столас кивнул псу и прошел вглубь. Прямо перед высоким атриумом было ложе, на котором сидел павлин и держал в лапах несколько исписанных свитков. Вероятно, он изучал дело с которым будет помогать отцу сегодня. Павлин держал папирус очень близко к себе, чтобы лучше видеть буквы на нём. Андреальфус оказался подслеповат.       Когда Столас подошёл достаточно близко, он откинул папирус в сторону и приказал сове дать ему его трубку. Столас протянул руку с предметом, который тут же вырвали из ладони. — Что это? — павлин покрутил её меж пальцев, явно не оценив качество исполнения и, прости Господи, оформление — на всю длину трубки был криво выведён завиток, а на его конце блестело дешевым блеском пятно, напоминающее петунию, — у моих слуг и то лучше. — У меня не было денег, чтобы купить что-то лучше, — честно признался Столас.       Андреальфус оторвался от поиска мешочка с нужными листьями, когда услышал от совы такое. Он выразительно изогнул бровь, не понимая его довод. Столас почувствовал смущение, но решился продолжить. — Я же, когда ходил на свидание со Стеллой, не брал с собою никаких средств, так как все места, где мы были, уже оплачены мною заранее, — всё же Столас пошёл издалека, — а утром, когда я проснулся на той лавочке… — Ты что, до утра там провалялся? — Андреальфус резко перебил сову, не сумев вынести больше этой чепухи, — ради всего святого, что за идиотизм, — он до последнего сдерживал насмешку, когда смотрел на Столаса и слушал его историю. — Как-то вышло не совсем удачно, — раздосадованность Столаса прибавляла только больше комичности этой ситуации, — пришлось отдать лавочнице брошь, вместо денег, — он указал чёрным когтем на место где раньше висела, проданная за дешевую трубку, бесценная брошь.       Павлин рассмеялся —беззаботно и при этом украдчиво. В какой-то степени поступок Столаса казался даже умилительным, хотя не сказать точнее, больше нелепым. Он уткнулся лицом в свои руки и его идеально уложенные перья на голове вздыбились. Впрочем когда он поднял голову, то быстрым движением заправил пару вывалившихся перьев обратно.       Будущий кесарь от этого почувствовал стыдливую краску на щеках. Когда Андреальфус смеялся так легко, без привычной ядовитости, пусть и кратко, пусть и над ним, сова ощутил что-то. — Забирай, — Столас вышел из транса, когда услышал голос оппонента. Он подставил руки, в которые упало пару засушенных листов нероли. Они были достаточно крупными и даже так на расстоянии благоухали. Затем ему всучили злосчастную трубку, наконечник которой был заполнен куревом, — я тебя умоляю, выкинь этот позор при первой возможности. Тем более кончик на ней не для клюва, а для пасти псин и чертей.       Как только Андреальфус договорил напутствие, не тратя более времени встал с насиженного места и направился к выходу.

***

      Когда Столас вернулся во дворец, его встретили слуги-бесы. Они улюлюкали и говорили, мол, как же повзрослел будущий кесарь, что приходит после свидания на следующий день. Отец тоже отметил это во время обеда. Столас ожидал, что его будут ругать за такую задержку, тем более без предупреждений, но оказалось в корне наоборот. — Я рад, что ты провел столько времени со Стеллой, — тон Паймона был мягким и слегка сальным, — значит все не так плохо, верно? — Да, отец, конечно, — интересно, как бы отреагировал император, узнай он, что причиной задержки стала не невеста, а её брат?

***

      Андреальфус двигался дальше в палату. Стук когтей разносился эхом по пространству. Было весьма благозвучно, что Столас неосознанно постукивал в такт шагам шурина по пенковой трубке. — Стоит ли говорить, что я против твоего развода со Стеллой? — Я понимаю, — по-отечески ответил Столас, — иначе ты не сможешь претендовать на трон. — взгляд кесаря немного погрустнел. — Верно, — согласился консул и продолжил подходить к сановному столу, за котором и решил расположиться. — легче дождаться твоей кончины и уже после выдвинуть свою кандидатуру. В твоём роду не было долгожителей, насколько мне известно. — Готов прождать еще по крайней мере тридцать лет? — Почему нет, — павлин ещё вальяжнее расселся на стуле прямо напротив трона кесаря и демонстративно закинул ногу на ногу. — в твоих интересах ведь. Твоя дорогая дочь успеет выскочить замуж и уже не сможет претендовать на престол. У нее будет счастливая, не бедная жизнь. Она не будет убивать нервы на должности политика и, быть может, добьётся успеха в иной сфере. — Ты слишком самоуверен, — мягко проворковал Столас. — где гарантия того, что завтра какой-нибудь преступник не пырнет тебя в бок? Вдруг ты осудишь кого-то, м-м, не того? Или кто-нибудь из твоих кавалеристов захочет оказаться на твоем месте, месте декуриона? Ты распаляешься на долгий срок, не имея понятия, что тебя ждёт завтра. — Ох, Столас, — Андреальфус привстал и, облокотившись руками о массивный стол, наклонился через поверхность к сове. — да, у меня нет никаких гарантий по поводу себя, но мне это не нужно, — вокруг двоих воздух сильно похолодел, а древесная поверхность стола, в районе соприкосновения с руками Андре, начала покрываться инеем. Он предвкушал следующее: — зато у меня есть гарантия того, что ты не доживешь до вечера следующего дня. Быть может, даже до утра. — Я могу расценивать это как угрозу? — Столас пытался не подавать виду на лице, как его внутренности немного поджались от слов шурина. Холодные иглы, витающие в воздухе, успели впится через мантию и перья под кожу. — Ни в коем случае. Это просто факт, — Андреальфус решил оторваться от поверхности стола и просто сложить белоснежные лапы на груди, — если наступила ночь, то завтра, в первую очередь, взойдёт солнце и наступит утро, так и здесь: не соизволишь отменить процедуру развода, так и твое «утро» не наступит завтра.       Столас минуту ничего не отвечал шурину. Он через тяжесть вечерней неги в голове перебирал варианты событий, опираясь на вероятность правдивости слов павлина. У второго от этой паузы на лице заискрилась обворожительная дерзость. — Что же, я готов выслушать тебя, — Столас теперь сам встал, немного разминая затекшие ноги, — учти, если меня не устроят твои доводы, то я опережу Стеллу и казню её горячо любимого братика на месте. Клин клином вышибают, ты сам понимаешь, — кесарь не смог отказать себе в удовольствии уже самому выстрелить угрозой. Она прозвучала весьма жёстко и хлёстко, даже несмотря на размеренный тон голоса. От этого тона и смысла слов Андре передёрнуло. С лица пропала мнимая тень превосходства и сменилась удивлением, — предвижу, что ты скажешь о своей незаменимости, но не будь таким гордым: в стране полно талантливых преторов, чей потенциал ты душишь на корню.       Договорив речь, Столас начал обходить стол. Он медленно приближался к Андреальфусу, который заметно напрягся от приближения кесаря и на один шаг отошел от стола. Лишь на один шаг — отойти дальше или вовсе уйти отсюда гордость не позволяла.       Не сказать, что он боялся Столаса. Вовсе нет. Он видел как взрослеет кесарь, как его характер закаляется с каждым годом. Он также с каждым годом замечал на себе всё более глубокий, откровенный взгляд, который… Который внутри что-то переворачивал. Заставлял хвостовые перья раскрываться, чтобы казаться больше и сильнее этой совы.       Изначально Андреальфус старше Столаса на пару лет и в первые годы их знакомства был выше. Пусть и на немного, но выше. Теперь всё наоборот. Столас перерос его. Пусть и на немного, но стал выше Андреальфуса. Это обычно не напрягало, но внутренне он психовал. Особенно когда кесарь смотрел на него вот так, как сейчас.       Столас изменился.       Император стоял уже вплотную к нему и мягко, даже кротко, улыбался, но в глазах его плясал огонь и сверкали молнии одновременно. Те силы, которые никогда не были подвластны консулу. — Начинай. — Для начала отойди от меня, прекращай нагнетать, — инстинктивно павлиний хвост начал раскрываться позади его владельца, — или ты хочешь, чтобы я терпел такое отношение и пресмыкался перед тобой? — низко прошипел он, собираясь уже ухватить эту самодовольную сову за воротник и оттолкнуть от себя, да так, чтобы тот свалился и не встал больше.       Пленительная атмосфера отпустила павлина когда он ощутил потерю контроля над ситуацией. Пробуждалась ото сна морозная ярость — она ненадолго успела задремать под фасадом уверенности в себе и в своих провокационных словах. Теперь же он чувствовал вполне явную угрозу от привычно мягкого правителя. Это возвращало в реальность. Отрезвляло. — Было бы славно, — Столас продолжает стоять на месте и лишь наклонил голову в сторону, как будто умилялся, — это решило бы много проблем, и не только м-м-м политические. — Да пошёл ты! — он всё же схватил того за грудки и, притянув к себе для силы размаха, швырнул куда-то в сторону. Так вышло, что эта сторона оказалась столом и император не стукнулся ровным счётом ничем, а даже наоборот — Столас зацепился своими лапами за предплечья Андреальфуса, тем самым потянув его за собою. — Если ты меня казнишь, то вся Гоэтия настроится против тебя и твоей дочери, — рявкнул ему в ухо консул, — а о разводе даже не мечтай, ты круглосуточно на мушке у Стеллы! Тебе остается только мило общаться со своей семьей и благодарить меня в ноги, за то, что я тебя предупреждаю! — руки Столаса разжались и павлин наконец-то смог выпрямиться и победоносно взглянуть на оппонента. Продлилось это не долго, ведь огонь и молнии из алых как кровь глаз не ушли и даже не стали слабее. Казалось его это только раззадорило больше. — Благодарить в ноги, да? Что же, я буду, если переживу это утро и найду доказательства планируемого переворота. Кстати, почему ты избегаешь этого слова? — Столас привстал и быстро изменил их положение, начав возвышаться над шурином.       Андреальфус больно стукнулся поясницей о край стола и оттого резко щебетнул. Столас взял его за бока и потянул вверх так, что длинные ноги с когтями теперь упирались ему под бока, а сам он расположился между. — Насчёт твоей казни я правда погорячился, прости, — он поднес свою ладонь к щеке павлина и нежно пригладил мягкие перья. — но я не переношу слышать речи, о моем упразднении кем-то, кроме Октавии. — Ты сам говорил, что царский трон тебе претит. — Да, но вступив в должность я понял эту ответственность и не готов расставаться с ней. Возможно, власть меня развратила, — почти чистосердечно признается Столас. Его голос по-прежнему мягкий и даже ласковый, заботливый, — представь, что она сделает с тобой? — Я к ней стремлюсь осознанно и понимаю все подводные, в отличие от, — он отдернул свою голову от руки Столаса, которая продолжала покоиться на его щеке и так же мягко гладить. Это неимоверно раздражало, — убери свои клешни!..       Столас убрал когтистую руку от лица консула, но тут же прижался своим клювом к чужому в поцелуе.       Впервые они поцеловались перед свадьбой Столаса. Тогда же их отношения изменились.       Вся процессия начиналась за несколько часов и родственники с обоих сторон собирались во владениях невесты. Гостей настолько много, что яблоку некуда было упасть и это без учёта невесты и ее многочисленных помощниц, которые вовсю готовили Стеллу к церемонии.       Столас нервно ходил от одного угла к другому и за ним плелись толпы родичей, которые не найдя центр притяжения, выбрали таковым сову. Он играл веселье и предвкушение на своем лице, чем очень угождал присутствующим, но даже так его волнение не скрывалось. Птицы таяли от этой смеси эмоций и очень радовались за его невесту. Ей достался такой хороший мальчик, а не тиран или самовлюблённый павлин — будет искренне любить и души в ней не чаять.       Когда же появилась на пороге Стелла, разодетая в роскошные яркие ткани, то мигом все переметнулись к ней.       Она была действительно красива, этого Столас не мог отрицать: на утянутую тогу была надета алая палла и такого же цвета лёгкий платок, великолепно подчеркивающий её подведённые глаза того же цвета. На голове у неё, как и у Столаса, был венчальный лавровый венок. Он сверкал под падающими лучами солнца и делал её особу по-настоящему царской и богоподобной. Ему же, как казалось, венок не шёл. Он чувствовал себя в нём нелепо и слишком помпезно. К тому же золотые пруты неприятно сдавливали виски, которые и так весь день болели. Видимо от перенапряжения.       К Стелле подошёл даже его отец Паймон, который соизволил прийти лично на свадьбу единственного сына. Как только его огромная чёрная фигура подошла к птичьему сбору, все ахнули и только громче загалдели, столпившись плотнее. Вокруг Паймона образовались тесные кольца из птиц всех аристократических мастей, которые были так увлечены, что не заметили отсутствие одного из виновников этого торжества — Столаса. Он принял это с удовольствием, посчитав, что ему нужна минутная передышка перед пиром. Он вышел из атриума в одну из прилегающих комнат. Там шла развязка на несколько длинных коридоров, один из которых вел наружу.       На улице было хорошо. Солнце светило белым светом, а не благородными, но искусственными цветами, проходя сквозь витражи. Он мог вдалеке видеть неискаженное стеклом небо и слышать не громовой гомон и поросячий птичий визг, а лишь их отголоски.       Столас краем зрения заметил чью-то тень, которая неспешно вышла за ним. Он повернул голову и увидел павлина. Тот был без своего любимого воротника и видна была его длинная тонкая шея. Столас видел его так очень редко, тем более на таком торжестве. Он ожидал, что Андреальфус будет разодет под стать церемонии, и думал, что тот как все будет кружиться вокруг своей сестры. — Ты сегодня как-то… недостаточно торжественно одет, — отметил Столас, уже полностью развернувшись к нему. — Я оделся так намеренно, иначе всё внимание досталось бы не тебе, — как самовлюблённо и так неожиданно приятно, — между прочим мера подействовала лучше положенного. Сегодня, между прочим, я слышал женский шёпот в твою сторону, — он приблизился ближе, — весьма кокетливый. — Ха-х, приятно знать. Я так полагаю, должен сказать спасибо, что господин Андреальфус позволил испытать дамское внимание на себе? — Да, не помешало бы. — Тогда бла… — Столас не успел договорить. Он хотел дополнить эти ироничные слова реверансом, но его вспорхнувшую вверх руку для характерного жеста, перехватили, а его самого прислонили к колонне.       Павлин прижался к сове в быстром поцелуе, отчего Столас обомлел. Сам поцелуй не был глубоким, развязным или бульварным. Простое касание. Но интимности в нём было слишком много. Словно невысказанное обещание или завет.       Андреальфус собрался было отстраниться, но почувствовал чужую ладонь на затылке, которая немного сжала его перья, а следом за ней другую — она легла на его щёку. В этом ответном жесте улавливалась сокрытая, невинная, и оттого хрупкая страсть. От этого бледное лицо налилось берилловой краской. Он никак не ожидал, что Столас ответит, причем таким образом… Чересчур чувственным.       Когда он всё же отстранился, то увидел удивление в голубых глазах, как будто не павлин первым к нему прижался. — Оригинально, если учесть что у меня сегодня свадьба, — Столас сам был смущён, но слова делали ситуацию понятнее, а щепотка колкости чуть смягчала обольщающий момент. — Сегодня ты выглядишь великолепно, правда, — словно в оправдание выпалил Андреальфус. Он в подтверждение своих слов потянулся изящной рукой к золотому лавру и аккуратно провел по его листьям. — Венок сильно жмёт виски, — пожаловался Столас, как будто отрицая сказанное павлином, — хочется поскорее его снять. — Не стоит. С ним ты похож на… царя, — павлин прыснул со смеху, — в кои то веке.       Прикосновение на руке стало пропадать, а птица перед ним снова растворилась, так будто перед ним никого не было. Как не было этого комплимента и этого до одури прекрасного поцелуя. Он посмотрел на свои когтистые руки, которые всего пару мгновений назад держались за белоснежные перья. Столас с удивлением отметил, что в этот раз его ладони не посинели, а иней не окрасил кончики перьев бахромой. — Столас, где тебя носит? — послышался резкий отцовский голос, который вонзался кинжалом под кожу головы. Особенно после тихого, воркующего голоса павлина.       Он вбежал в зал, где был уже накрыт длинный стол, а возле каждого сидящего гостя стоял кубок, доверху наполненный красным, густым вином. Пустовало одно место — правое от Стеллы, его собственное.       Все сидели с ровными спинами, наготове ожидая одного его. Десятки глаз рассматривали сову. Среди их множества Столас заметил внимательный взгляд новоиспеченного шурина. В глазах цвета январского неба сквозила утаённая ухмылка, смешанная с интересом и интригой. Чёртов провокатор.       Когда Столас сел за своё место, все синхронно подняли кубки, а затем выпили залпом содержимое. Птицы взорвались щебетом и карканьем, неумеренно заливая в себя новые порции вин и крича «за молодожёнов».       Дальнейший пир слился в одно рванное воспоминание, завершившееся разрезанием живого вола, во время сеанса предсказания. Авгур ворожил им дальнейшую жизнь, полную благих вестей и мирной любви, которая переживёт огонь и воду. Сразу после жертвы они на алом от крови алтаре подписали договор о «совместном счастье». Столас одел кольцо на коготь Стеллы, после чего на свой и завершил действие пресным поцелуем. Пресный, даже безвкусный — всё потому что лебедь не была мила ему, а ей, лебедю, было плевать — она наслаждалась вечером, а не мужем. Этот поцелуй для неё лишь часть мероприятия, причём не самая ожидаемая.       Когда день близился к закату подходило время увести Стеллу с собою во дворец. Столас робел и всё оттягивал завершение вечера.       К сове подошел Андреальфус. Он, видя его беспокойный взгляд, издевательски чирикнул ему на ухо: «Коли её красть не хочешь, представь вместо неё меня. На радость всем уж постараешься» — ехидство с его стороны перешло всякие границы. Столас, не найдя сил ответить что-нибудь на колкость, отвернулся. — Действуй, жених, — павлин для куражу толкнул его в спину. К нему подключились и другие гости. Все пьяно хохотали и подначивали, хватая своими руками его предплечья и протягивая их в сторону невесты, что сидела спиной ко всей суматохе и трепалась в окружении подруг.       Столас сердито сбросил птичьи лапы с себя. Он, пересилив себя, все же тихо подкрался к Стелле, затем схватил её за бока и поднял на руки, после сорвавшись с места побежал с ней к выходу под гвалт голосов за спиной. Она не ожидала этого и потому вскрикнула, но вспомнив эту часть свадьбы громко и так легко засмеялась, схватив его за шею. Он почувствовал себя окрыленным, что сам искренне заулыбался, заливаясь хохотом. Столас почувствовал что-то новое — в крови вместе с вином забурлило необъятное веселье, которое он раньше точно не испытывал.       Пробежка закончилась высоким прыжком в колесницу. Дремавший там извозчик всполошился, которого вдобавок хлопнул по плечу жених, приказав на полной скорости ехать во дворец императора.

***

      Кесарю хотелось зажать Андреальфуса, хотелось доминировать, хотелось разломать пополам и одновременно с этим ощутить то, из-за чего он влюбился в него в юности. Он заносчивый, напыщенный эгоист, который всё же сблизился со Столасом и подарил ему кучу эмоций, пусть и сделал это скорее стихийно, чем намеренно. Сове нравилось видеть не благоговейный трепет, а вызов в голубых глазах; нравилось не безоговорочное подчинение, а ледяные руки, пытающиеся подмять Столаса под себя.       Как сейчас: пусть Столас и лежал на павлине, придавив его бедрами, он уже ощутил сжимающиеся руки на своем тонком горле и пернатом затылке. Андреальфус зафиксировал его голову и теперь сам управлял поцелуем, лишив Столаса власти уже в этом. Наигравшись, павлин сжав перья в руке покрепче, отлепил голову Столаса от себя. Тот, как и он поверхностно дышал, судорожно пытаясь заполнить легкие воздухом. Воздухом, который начерно пропитался лемонграссом. — Я всегда буду стремится ко власти, несмотря ни на какие обстоятельства, — он набрал в горло побольше воздуха и следом отчеканил, — даже над тобой.       Столас резко выдохнул и задохнулся, когда его слишком сильно дернули за шиворот, вынуждая запрокинуть голову. Андреальфус смог привстать на освободившейся руке и толкнуть ногой по пояснице сову. От возникшего сильного трения бедер он тихо завизжал на совиный лад, на что павлин расплылся в оскале. — Действуй, — он все же оторвал белоснежную когтистую ладонь от Столаса, — либо я сам тебя здесь разложу.       Провокация сработала и Столас, будто ударенный током, начал срывать тогу с чужого тела. Захотелось разорвать в клочья эти белые, сливающиеся с его перьями, тряпки, а васильковую мантию располосить когтями. Хотя последнюю он не трогал, потому что та сейчас не мешала, в отличии от раздражающей тоги и темно-синей туники под ней.       Павлин потянулся своими руками к одежде кесаря. Он успел скинуть верхние красные ткани куда-то в ноги совы и приоткрыть ворот от палматы, а когда потянулся чтобы отстегнуть тяжелую, белую с вкраплениями мантию, то его руки перехватили и положили на поверхность стола. — Не беси меня, — гаркнул Столас. От его приторного голоса больше не осталось и следа, — держи руки там, где нужно. — Как скажете, мой император, — последние два слова он остро выделил томным придыханием, желая как можно ядовитее уколоть этим сову. Но Столас принял это как должное, а не получив ожидаемой реакции, Андреальфус сам от себя же стушевался.       Тем временем руки кесаря всё глубже проникали в слои одежды, и дойдя до нижних слоев, резко стащили их вниз. Андре дёрнулся, когда чужая лапа коснулась между ног.       Столас умел пользоваться руками, что иногда больше походили на кухонные ножи. Когти у кесаря были длинными и чёрными как нефть (в отличии от белоснежных лап консула), но несмотря на… немного устрашающий вид могли приносить удовольствие. Он прошёлся пальцами вдоль шва, наслаждаясь чувством дрожи на кончиках когтей. Пусть павлин и строил из себя гордеца, всеми силами показывая, что не ему это больше всего нужно, Столас видел обратное. Когда он был сверху, то Андреальфус таял под ним, что очень сильно кружило голову сове и он отдавался чужому удовольствию с головой.       Он вонзил один палец внутрь павлина и тут же услышал несдержанный вскрик под собой. От этого общий градус возбуждения только возрос и кесарь начал чувствовать как внизу живота крепче вязался узел.       Внутри Андреальфуса было тесно и влажно. Столас мог предположить, что между его бедер было точно также — горячо и желанно. Они в сравнении друг с другом были очень разными и единственное, что их объединяло — царский птичий род. Следовательно и общая анатомия, позволяющая чувствовать и желать на царском уровне. Близость с не-птицей была лишена сакральности и очень слабо удовлетворяла что физически, что психологически. Однажды из любопытства Столас попробовал нечто похожее с бесом. Это считается крайним извращением среди Гоэтии, а когда кесарь сам вкусил запретный плод с бесёнком-паяцом, то остался разочарован. Сразу после связи он избавился от него, закопав на три метра под землю.       Павлин под ним зашевелился, не чувствуя каких-то изменений. Столас незамедлительно добавил второй палец и согнул оба внутри, отчего Андре как-то слишком жалко защебетал. Его длинные ноги попытались поджаться, но талия совы и его вторая рука, удерживающая бедро, этого не позволили.       Император разогнул пальцы и вынул их, затем, имитируя фрикции, вновь вогнал на полную длину. — Приятно? — Столас открыто издевается, видя как грудь консула ходит ходуном, а его зажатый между поясницей и столом хвост метается из стороны в сторону. — Можешь… и лучше, — павлин не желал хвалить Столаса. Сегодня он был сильно взбешён из-за него. А теперь плавился и разрушался на части под ним.       Кесарь на это ничего не ответил, лишь его взгляд стал ещё тенистее. Он царапнул тонкое бедро, да так, что парочка пуховых перьев отлетела на пол, а следом ещё раз согнул пальцы, только в этот раз давя жёстче.       Что же, если теперь павлин будет какое-то время ходить с исцарапанным и несколько потрёпаным бедром, то стол Столаса теперь навсегда запечатлеет на своей поверхности следы ледяных когтей. Он закрыл глаза, а брови сами собой встали домиком когда первый обсидиановый коготь вонзился в кожу, а следом за трением на внутренних стенках, из горла вылетел полноценный стон, который вполне удовлетворил кесаря.       Он убрал руки от Андреальфуса и немного отодвинулся от него, чтобы приспустить свои нижние одеяния и распахнуть шире верхние. Теперь когда всё было готово, он выше поднял одно из бёдер белой птицы, чтобы под ним примостить хищные когти ноги, а после прижался своим возбуждением к чужому и начал притираться. Сначало медленно и тягуче, чтобы успеть схватиться когтями за бока павлина, затем ускоря темп. С каждым особо точным прикосновением он сам срывался на щебетливые вскрики, которые подхватывал и разделял вместе с ним его подчинённый.       С каждым влажным касанием оргазм был ближе. Столас забылся в похотливом мареве, застилающим голову, что не заметил как кончил Андреальфус. Он продолжал тереться, вызывая у последнего перестимуляцию, от коей белоснежный павлин вымотано щебетал. Было почти больно, но с тем же ещё чувственнее. Ощущение обострилось до края и тогда уже Столас кончил. Следом его голова повалилась во впадину ключиц, выстланную белыми перьями как перина.       Андреальфус, выждав мгновение, взял его за плечи и перевернул, показавшееся ему, тряпичное тело. Он снова возвышался над ним, но теперь не такой идеальный. Зато теперь его светлые глаза ощутимо смягчились и излучали сколько не злость, а усталость. — Как ты собираешься в таком состоянии продолжать наш разговор? — шурин наклонился к нему и серьёзно посмотрел в его алые глаза. — Закончим на этом, — ответ Столаса был теперь ничтожным и флегматичным, словно до этого они ничего не обсуждали на критических тонах.       Андреальфус фыркнул и отстранился от совы. — Если ты думаешь, что сейчас в твоих руках всё, то ты сильно ошибаешься, — последнее, что сухо выпалил павлин, перед тем как откинуться на стул, приводя свои перья в порядок. — Кто должен меня убить? — Столас поднялся со стола, слегко оперевшись на него. — Бывший центурион из того восстания, которое было пару лет назад, — павлин сделал паузу, а после добавил, — Страйкер.       Пару лет назад произошла кровавая бойня, в результате которой убили декуриона, руководившего большей частью легионеров. Всё подстроили так, что в очередном военном походе на север, под командованием этого декуриона, все легионеры ополчились против него и в итоге растерзали на части. Этот мощный коршун пал от рук слабых бесов. Пусть он и изничтожил в этой битве треть своей же армии — около тысячи душ, но не справился с остальными двумя тысячами.       В итоге поздним вечером, когда Гоэтия проводила собрание в тронном зале, без всяких предупреждений вошел старший центурион, неся за собою внушительного размера мешок. Когда он встал в центре этого атриума, под холодным светом луны, то вывалил из мешка кучу сизых, покрытых свернувшейся кровью перьев, а следом вытащил из-за пазухи оторванный с корнем огромный клюв и выбросил его на стол перед Столасом. Тишина воцарившаяся с приходом этого беса-полукровки прервалась оглушительными криками. Столас вспомнил как тогда у него застыла кровь в жилах, а в глазах начало стремительно темнеть. Он собственноручно схватил Страйкера, перевоплотившись в чёрно-алое чудовище, и собрался размозжить ему голову о мраморный пол, но тот успел вытащить изогнутый меч и полоснуть по горлу кесаря, а следом нарисовал под собою символ из гримуара выступившей кровью совы и растворился в чёрном пепле. Столас не получил этим порезом вреда, но боль была адская и фантомно ощущалась следующие пару месяцев. Он был чернее туч в тот период и приказал истребить всех легионеров, участвовавших в том походе. Многие из тех бежали в соседние страны, а те что не участвовали там, которые сидели на родине, подверглись серьёзным допросам. Половину из них тоже казнили.       Вся Гоэтия следующий год была в ожидании нового террора, но когда пошёл новый календарный год, патриции немного расслабились. После восстаний среди воинов, и тем более крестьян, больше не было. — Он всё еще жив? — Столас был уверен, что если тот и жив, то находился от столицы как можно дальше. — Живёт и здравствует, — голос Андреальфуса стал тише, — присмотрись к своим служащим.       Павлин теперь окончательно встал и плетью поплелся к массивным дверям. Его привычно ровная спина и прямые плечи немного сутулились, что плащ позади больше положенного тащился по полу. Пройдя половину пути он остановился и обернулся. — Не спеши выставлять из своего гнезда Стеллу, — взгляд его стал совсем непроницаемым, особенно в тени тусклых, уже прогоревших свечей, — я... попробую с ней поговорить.       Столас устало закрыл глаза и опустил голову, дав знак павлину, что он всё понял. Когда он захотел поднять взгляд к Андре, то увидел лишь мелькнувший белый хвост в проеме, а следом громоподобный грохот закрывающихся дверей.