Ты помнишь?

      Они не помнят, как оказались здесь. Это произошло, будто они договорились заранее, мол «ты подойдешь ко мне сбоку, когда я отвлекусь от разговора, аккуратно соединишь наши мизинцы и утащишь за собой, а я, конечно же, пойду без лишних вопросов».       Так было всегда?       Их взаимоотношения всегда были своего рода перепадами температур, переменной облачностью. Странные. Никто из них не мог здраво объяснить щенячью нежность, вырывающуюся совершенно непроизвольно, которая граничила с долгими и жаждущими взглядами сквозь толпу. Глаза всегда цеплялись друг за другу, плечи и коленки соединялись будто противоположные полюса магнита, а пальцы случайно оказывались в опасной близости от горячей кожи.       Они не могли это объяснить и не пытались этого сделать.       Все происходило как в тумане. Сначала какая-нибудь шумная тусовка, на которой половина народа даже друг друга не знает, или тяжелый съемочный день, а потом они безмолвно переглядываются, устали прикрывают глаза и тихонечко удаляются в компании их верной подруги - недосказанности.       Позволяют себе быть слабыми, в какой-то (очень малой) мере свободными, в рамках одного темного помещения, в котором едва можно рассмотреть своего спутника. Позволяют себе лишь на доли секунды (но зато каких!) задержать взгляд на губах, коснутся шелковистых прядей под предлогом «у тебя что-то в волосах, дай уберу», как бы невзначай дотронутся до острой коленки, тут же задыхаясь от чужеродной близости. И так по кругу…       И чаще всего всё это сопровождает тишина, прерываемая лишь редкими смешками или резкими вздохами. Она не давит, она обволакивает все тело, расслабляет, заставляет тянутся ближе друг к другу.       Это была их маленькая традиция, приятная рутина, которая позволяла на некоторый час забыться, абстрагироваться от внешних проблем, почувствовать.       А потом все исчезло. И на душе стало пусто.       Да, конечно, возможно эта пустота возникла из-за резкой смены образа жизни, всё-таки жена, дети, много работы и они больше не лучшие друзья, Глент больше не записан у Влада как «родной человек», а у него на обоях не стоит фотография Бумаги. Но было что-то ещё, словно недостающая деталь пазла, которую бесследно исчезла.       Забыть, нужно забыть это, отпустить. Вычеркнуть из своей памяти те вечера-ночи, когда были лишь они, лунный свет и их общее пространство с беглыми взглядами, сконфуженными и желанными прикосновениями. И даже тот вечер, когда они были так близки к черте, что буквально ощущали жар чужих губ в сантиметре от своих. И то тихое «нельзя», сказанное на выдохе. И их сцепленные пальцы. И мокрую дорожку на правой щеке старшего, еле заметную, но весьма ощутимую. И то напряжение, то желание, ту недосказанность и страх, которые они так и не сумели открыть друг другу.       И вот, сейчас все это «забытое», «вычеркнутое» снова ведет их в дальний кабинет. Соскучились.       Оба молчат, не произносят ни звука, будто если проронить хоть слово, то все эти хрупкие стены, возводимые упорным трудом, рухнут.       Глент слышит щелчок замка, чувствует, как потеет ладонь Влада, такая теплая и родная пол своей собственной. Видит его взгляд. Он полон чего-то необъяснимого, страшного и нежного. Чашейко опасается, что ничем хорошим это не закончится. Что-то изнутри подсказывает смыться отсюда поскорее, исчезнуть, отказаться от соблазна снова почувствовать давно забытое. Но другая часть его выбирает остаться.       Бумага смотрит долго, неотрывно, сильнее сжимая мизинцем его палец, большим поглаживая выступающие костяшки. И это обжигает, это сбивает с толку. Снова она, невыносимая нежность, сладкая таинственность и тягучая запретность. Им нельзя. – Влад… – произносят они одновременно, и смешок вырывается из груди каждого.       Глента всегда завораживало то, что имена у них одинаковые. Будто, если он обращается к Владу, то делает это к самому себе, словно они - отражение друг друга, которое можно увидеть, попытаться прикоснуться и сделать вид, что ты рядом с ним, но на деле это все иллюзия. И это ранит.       Ранит и то, как Бумага устало опускает взгляд в пол, едва слышно дышит и отпускает его ладонь. Он понимает. И он не злиться.       У них был большой перерыв, много чего произошло за это время, но они все ещё те молодые парнишки, которые полны энтузиазма и надежды. Они до сих пор помнят всё: от их первого дня, до самого последнего, когда в порыве злости было много чего сказано, а затем последовала тишина. Долгая, изнуряющая, без гарантий завершения. Но сейчас они здесь, как и много лет назад, сидят рядышком, осторожно касаясь друг друга коленками и вновь прощупывая почву дозволенного.       И они не говорят. Об этом. И это правильно. Так будет всем лучше.       У старшего в голове явно что-то происходит: он делает резкий выдох, задирает голову, оголяя жилистую шею и острый кадык, что Глент с большим трудом заставляет себя не смотреть. Но ничего не сделать тоже не может.       Его ладонь с опаской опускается на бедро (первое до чего дотянулся). И это заставляет обоих вздрогнуть, словно от небольшого разряда тока. – О чем ты думаешь? – тихо интересуется Чашейко, поглядывая то на свою ладонь, которая покоится на чужой ноге, то на дергающийся кадык.       О, если бы Влад мог рассказать все, о чем думал эти годы. Но он выбирает меньшую из зол. – А ты помнишь, как мы…       И разговор наконец-то вяжется, слова даются все легче, на лице прослеживается подобие улыбки. Они бесконечно много вспоминают, ковыряют вот-вот зажившую рану, но, кажется, им легче. Когда воздух между ними больше не давит так сильно, когда почти пропала эта скованность, и они наконец вспоминают друг друга.       Те же глаза, та же улыбка и прищур, тот же трепетный взгляд. И потребность быть ближе вдруг ощущается ещё острее. Она заполонять собой каждую клеточку тела, что становится физически тяжело сдерживаться.       И Бумага поддается. Он кладет руку на затылок, слегка отводит ворот Поло, касаясь горячей кожи шеи, недолго смотрит в глаза напротив, за затем поддается вперед и укладывает свою голову на широкое плечо. Гленту кажется, что вся жизнь пронеслась перед глазами.       Дыхание Влада на его шее теплое, равномерное, его волосы легонько щекочут нежную кожу за ухом, от чего по затылку бегут мурашки, и боже, как же это хорошо. Тяжесть его головы на собственном ощущается приятно, а прикрытые глаза и легкое, едва уловимое поглаживание его пальцев уже на челюсти заставляет чувствовать, будто он теряет свое самообладание с концами. Влад такой открытый сейчас, такой беззащитный и совершенно настоящий, что Чашейко не может устоять перед тем, чтобы запустить пятерню в его волосы и провести ею несколько раз. Дыхание старшего тут же сбивается, становится отрывистым и нервным. – Я скучал… – отчаянно произносит Бумага, потираясь кончиком носа об изгиб шеи, в которую он совершенно бессовестно утыкается.       И в этом столько доверия, столько искренности, что где то за диафрагмой шевелится полузадушенный, давно забытый трепет. Глент, вместо ответа, слегка почесывает короткими ногтями загривок и вдыхает знакомый аромат кожи Влада. Дурманит. Он сейчас перед ним, весь в его распоряжении, такой мягкий и податливый.       Младший знает, что пожалеет, но сопротивляться больше нет сил, и он оставляет рискованный, смазанный поцелуй на бритой щеке. Черта пересечена на половину. Влад, кажется, умер в этот момент.       А нет, он поднимает голову спустя минуты три, пока Глент уже сто раз проклял себя и пожалел о содеянном. Но старший смотрит все также нежно и глубоко. Лоб ко лбу. Глаза в глаза. – Ты же не собираешься…? – с истерическим смешком шепчет Чашейко, закрывая глаза, потому что не выдерживает строгий и сосредоточенный взор этих голубых глаз. – Я, кажется, собираюсь. – Может, взвесить за и против? – да, Глент, самое время для шуток. – Я не соображаю… – на выдохе произносит Бумага, после чего шумно вдыхает воздух, от чего кажется, будто они ещё ближе, чем были до этого. – Ты вкусно пахнешь.       Он запускает пальцы в волосы на затылке младшего, ведет носом по щеке вверх-вниз, словно изо все сил пытаясь совладать с собой, остановить это безумие, творящееся между ними. Но хотят ли они этого на самом деле? Влад не знает.       Потому что он не сопротивляется, он позволяет блуждать по своему лицу, засматриваться на свои губы, горячо заглядывать себе в глаза и поглаживать за ухом. Потому что он сходит с ума от его дыхания так близко, от ощущения его кожи на своей, от осознания, что Влад чувствует тоже самое.       Нравится ощущение сильных и больших ладоней на своем лице, тяжелое дыхание, обжигающее губы, этот блядский взгляд прямо в душу. Нравится пылкость Влада, нравится азарт, нравится опасность и запретность.       Мозг плавится, мысли текут, дыхание сбивается все сильнее с каждым мгновением. – Останови меня. – это приказ? – Нет… – без раздумий. – Нет? – Нет.       И все тормоза в миг слетают, стоит старшему услышать этот твердый ответ. Хз обоих захлестывает страсть, скрываемая все эти годы, в легких заканчивается весь воздух, а сердце начинает отчаянно стучать в ушах, как только губы соприкасаются. Но это так обжигающе горячо, что они отрываются.       Секунда. Глаза в глаза. И снова.       Так сладко, так желанно, так мучительно нежно, что Глент мычит прямо в губы Влада, обхватывая его шею руками, прижимая ближе к себе. Во рту так жарко, ужасно хочется ещё. Поцелуй влажный, громкий во все своих смыслах, что голова кружится, перед глазами все плывёт, а внизу живота предательски тянет. – Ты невозможный, Влад… – отрывается Бумага на секунду, чтобы сказать это в самые губы, а затем снова припадает к раскрасневшимся и опухшим губам напротив, выпуская полустон и сильнее хватаясь за парня.       А в голове бегущей строкой лишь одно слово «неправильно». Неправильнонеправильнонеправильнонеправильно.