Вклочья

Вклочья

Вклочья — Нервы

      ТЕНЬ ЗАБРОШКИ ОСТАЛАСЬ ПОЗАДИ, сменившись тесным каменным каньоном случайного переулка. Сырые стены домов, пахнущие пылью и старой штукатуркой, сжимались по бокам, заставляя их стоять почти вплотную — так, что Ник чувствовал тепло от её плеча и слышал каждый прерывистый вздох после бега. Но всё его внимание было приковано не к тесноте, а к её глазам. Ядовито-зелёные, как молодая листва после грозы, сияющие адреналином и беспечностью. Вглядываясь в них, он задавался лишь одним вопросом: «Ну и что прикажешь делать теперь, Снежная Королева?»       А она смеялась. Звонко, безудержно и так свободно, будто они были не на побегушках у закона, а на вершине мира. Вытирала тыльной стороной ладони, испачканной в чём-то тёмном, слёзы, выступившие от смеха на уголках глаз.       — О боже, Николас, ты видел лицо Роники, когда она нас узнала? — выдохнула Таведина, её голос, ещё дрожащий от хохота, звенел в каменном мешке переулка. В её взгляде на Блатсова плескалась чистая, озорная забава.       Тот невольно фыркнул, поддаваясь её заразительности.       — Видел. Похоже, она собиралась нас немедленно усыновить, чтобы на законных основаниях запереть дома. В лучшем случае, сдать нас обоих моему сводной братцу.       — Усыновить? — она насмешливо приподняла грязную бровь. — Больше похоже, что она собиралась прибить наши буйные головы к доске почёта «Лучшие вандалы района». А её голос! — Таведина передразнила, сделав хриплый, укоризненный фальцет: — «Блатсов, Таведина, я вас по исправительным работам пущу!»       — Ну, если быть точным, — Ник прислонился к прохладной стене, стараясь выглядеть невозмутимым, хотя улыбка предательски тянула уголки его губ, — она смотрела конкретно на тебя. У меня, видимо, репутация невинной жертвы твоего разрушительного обаяния. Да-да-да!       — О, конечно, бедный, невинный Ник, — она щёлкнула пальцами перед его носом, оставив в воздухе шлейф пыли и дерзости. — Который просто стоял в сторонке и любовался граффити, пока я, коварная соблазнительница, портила общественную… или не очень общественную… собственность. У тебя, кстати, на щеке остался твой «след невинности» — голубая полоска от баллончика.       Он автоматически потёр щёку, только размазав краску, от чего она рассмеялась ещё громче.       — Не помогает. Теперь ты похож на раненого воина с полосой боевой раскраски. Очень брутально. Полиции точно понравится.       — Спасибо за заботу о моём имидже, — парировал Ник, чувствуя, как напряжённость бега тает под её язвительной теплотой. — А у тебя, кстати, в волосах застрял осколок старой славы — кусок обоев из той комнаты на третьем этаже. Очень стильный аксессуар. Прямо «заброшенный шик».       Таведина запустила пальцы в свои непослушные пряди, с комичной грацией стряхивая мусор. Их взгляды встретились снова — её ядовито-зелёный смех столкнулся с его приглушённой, но отзывчивой иронией. В тесноте переулка это столкновение создавало своё, отдельное от всего мира, магнитное поле. Страх погони превращался в щекочущий нервы кайф, а вопрос «что будет теперь?» терял свою тревожную остроту, растворяясь в сиюминутной, дерзкой свободе. Было только это: смех, летящий к грязному небу между крышами, краска на их руках, остроты, которые резали, но не ранили, и плечо товарища по авантюре, теплое и надёжное в полушаге расстояния. Всё остальное — подождёт.       Ник, поймав её насмешливый взгляд, внезапно протянул руку и безжалостно взъерошил её уже украшенные «заброшенным шиком» волосы.       — Эй! — фыркнула Таведина, но не отстранилась. — Ты пытаешься сделать мне причёску «после урагана в помойке»? Уже есть.       — Нет, — с деловым видом ответил Ник, стряхивая с ладони очередной пыльный листик обоев. — Привожу в соответствие. Ты — художественный беспорядок, я — синяя полоса на щеке. Теперь мы гармоничная композиция.       Сняв свою потертую джинсовку, он набросил ей на плечи, скрывая яркую, слишком заметную в лучах уличного фонаря футболку.       — Забери, — буркнула она, но Ник уже засовывал её руки в слишком длинные рукава, застёгивая пуговицы. От него пахло краской, свежим воздухом и чем-то безопасным.       — Помолчи, колючка, — парировал он, но голос звучал тепло. Ловко приобняв её за плечи поверх куртки, он повёл её дальше по узкому переулку, подальше от нарастающего гула машин и возможных взглядов с главной улицы. — Твой образ сейчас кричит «спрашивайте меня о вандализме». А нам надо, чтобы он шептал «просто милые подростки, идущие с репетиции хора».       — С хора, где репетировали экстремальный вокал и рисование баллончиками, — уточнила она, но шагнула в ногу, позволив вести себя. Его рука на её плече была твёрдой и уверенной, а его близость в тесноте переулка — не тревожной, а... логичной. Как часть этой безумной ночи.       Но удача, казалось, сегодня решила с ними пошалить. Едва они выскользнули из каменных объятий переулка в более освещенный проход между гаражами, как наткнулись на неё.       Роника. Их личный ангел-хранитель со скептическим взглядом и вечным сигаретным дымком, клубящимся вокруг. Она стояла, прислонившись к ржавому забору, и смотрела на них таким взглядом, от которого хотелось немедленно вспомнить все свои грехи, начиная с детского сада. Её лицо было воплощением немого вопроса: «И что это, позвольте спросить, было?»       Невелина замерла, её язвительная беззаботность на мгновение испарилась, сменившись настороженностью. Ник же лишь слегка напряг руку на её плече.       — Ну что, вандалисты, — голос Роники был низким, хрипловатым, без тени улыбки. — Концерт удался? Говорят, на заброшке на Вистерии Лейн было очень... креативно.       Ник попытался сделать самое невинное лицо, совершенно забыв про синюю полосу на щеке.       — Ой, Рейчел, мы просто... любовались архитектурой. А потом нам внезапно захотелось пробежаться. Для тонуса.       — Архитектурой, которую вы сами же и разукрасили, — констатировала девушка, выпуская струйку дыма. Она посмотрела на Невелин, закутанную в чужую куртку, с листьями в волосах, но уже с возвращающейся в глаза дерзкой искоркой. Посмотрела на Ника, который, несмотря на всю ситуацию, не отпускал её плечо. Долгий, тяжёлый вздох вырвался из её груди. — Боже, малолетние идиоты... У меня от вас седина прёт, как грибы после дождя.       Она откинула окурок и махнула рукой в сторону, противоположную от заброшки.       — У меня сегодня короткий день и длинное нежелание заполнять бумаги. У вас есть ровно минута, чтобы исчезнуть с моего горизонта. Пока я закуриваю следующую сигарету и делаю вид, что страдаю временной слепотой. Поняли?       Благодарность вспыхнула в Нике яркой и тёплой волной. Он не стал говорить ничего пафосного, лишь быстро, искренне кивнул, встретившись с её усталыми, но не лишёнными понимания глазами.       А потом его пальцы соскользнули с плеча Таведины и намертво сомкнулись вокруг её запястья.       — Побежали, Снежная Королева, — выдохнул он, и в его голосе снова зазвучал тот самый беззаботный вызов.       — Да ты заеб... — начала было она, но её опередил рывок.       Они рванули с места, как два сцепленных вагона несущегося поезда. Ветер снова свистел в ушах, сбивая дыхание. Ник бежал, крепко держа её руку, таща за собой, и это уже не было бегством от страха. Это было продолжением игры, нового приключения, подаренного им Роникой.       — Она дала нам минуту! — крикнула Невелин на бегу, её голос прыгал на неровном асфальте. — Мы используем её неэффективно! Надо было хотя бы язву ей бросить на прощание!       — Следующая сигарета у неё займет три минуты! — парировал Ник, оглядываясь и ловя её ядовито-зелёный взгляд, в котором снова плескался смех и свобода. — Так что считай, что у нас кредит времени! И придумай язву получше, пока бежим!       Они выбежали на людную улицу и нырнули в поток вечерних прохожих, как две рыбки — потрёпанные, яркие, растворившиеся в цветной реке огней и лиц. Гул машин, разговоры, музыка из кафе — всё это накрыло их с головой, смывая запах пыли и краски, заменяя его ароматом жареных каштанов и выхлопов. Здесь они были уже не беглецами, а просто парой подростков, слегка взъерошенных, слишком оживлённых для обычной прогулки.       Ник не разжал пальцев на её запястье. Наоборот, его хватка сменилась с цепкой на направляющую. Он уверенно вёл её сквозь толпу, его ладонь, шершавая от баллончика, была тёплым якорем в этом людском море. Невелин не сопротивлялась, позволяя потоку нести их вперёд, а его руке — задавать курс. Её плечо время от времени натыкалось на его, и это короткое соприкосновение стало частью их общего ритма.       Именно в одном из таких моментов Ник, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что она не отстала, задел плечом высокого мужчину в дорогом пальто. Тот отшатнулся, брезгливо отряхивая рукав, будто их прикосновение могло оставить пятно.       — Смотрите под ноги, долбоёбы! — рявкнул мужчина, его лицо исказилось раздражением. — Вас, шпана, по тротуарам надо гонять, а не давать вам людей бесить после рабочего дня!       Ник лишь на мгновение встретился с ним взглядом — холодным, отстранённым, будто увидел не человека, а шумный элемент городского пейзажа. Он не извинился, не огрызнулся. Он просто потянул Невелин дальше, вглубь толпы, оставив возмущённые выкрики позади, где они тут же потонули в общем гуле.       — Нервный какой-то дядька, — только и прокомментировала Таведина, кривя губы в усмешке, но в её глазах не было ни тени обиды или страха. Было понимание: они были здесь чужаками, нарушителями не только спокойствия, но и этого гладкого, буржуазного порядка. И это делало их только сильнее, сплочённее в своём маленьком бунте.       Пока они шли, Невелина одной рукой, той, что была свободна, выудила из кармана надетой на неё куртки Ника свой телефон. Экран осветил её лицо синим призрачным светом. Пальцы быстро пролистали меню, зашли в приложение. Ник мельком увидел знакомый интерфейс. Она что-то писала, ставила хештеги. Потом вытянула руку вперёд, поймав в кадр их сцепленные руки — его, держащего её за запястье, и свою, сжимающую телефон.       — Что, отчёт о проделанной работе выкладываешь? — спросил Николас, но в его тоне не было осуждения, только любопытство.       — Документирую культурный акт, — парировала Невелин, нажимая кнопку «опубликовать». — Пусть мир оценит, что у двух подростков нет мозгов, вот и страдают вандализмом.       Она протянула ему телефон. На экране в ленте её статуса было короткое, слегка трясущееся видео, снятое в той самой комнате на третьем этаже заброшки. На фоне осыпающейся стены с огромной, мастерски выведенной цитатой на каком-то скандинавском языке, маячила её фигура в яркой футболке. А чуть левее, спиной к камере, склонился Ник. Он аккуратными, уверенными движениями дописывал баллончиком к завиткам букв маленькую, уютно свернувшуюся клубком спящую чёрную кошку. Она казалась живой, этим тёмным пятном спокойствия среди хаотичных линий и трещин штукатурки. Под видео горела подпись: «Добавили немного уюта в интерьер. #заброшка #стритарт #небудикошку #приветРоника» и пара эмодзи — баллончик с краской и кошачья морда.       Ник фыркнул, но в уголках его глаз собрались лучики одобрения.       — «Не буди кошку»? Серьёзно? Ты же знаешь, что половина подписчиков подумает, что это какой-то тайный анархистский лозунг.       — Пусть думают, — она забрала телефон, сунула его обратно в карман, а потом её пальцы скользнули вниз, и вместо того, чтобы просто быть ведомой, она переплела свои пальцы с его. Ладонь в ладонь. Так было удобнее идти в толпе. Так было... правильнее. — А вторая половина оценит искусство. И твоего бродячего кота. Коты всех примиряют.       Он посмотрел на их сплетённые руки, потом на её профиль, освещённый неоновой вывеской кафе. На лист обоев, все еще торчащий у неё в волосах, как абсурдная корона. На свою куртку, болтающуюся на её плечах. И понял, что кредит времени, данный им Роникой, они потратили не на побег. Они потратили его на это — на мгновение, вырванное из обыденности, запечатлённое в синей полосе на щеке, в граффити кошки на стене и в тёплом, прочном соединении ладоней, ведущих их не «от», а «куда-то».       Куда-то дальше. Всё ещё в клочьях, но вместе.       — Ладно, Снежная Королева, — спросил наконец Блатс, и голос его звучал тихо, только для неё, сквозь городской шум. — Куда теперь? Пока наша кредитная сигарета дымится.       Она повернула к нему голову, и в её ядовито-зелёных глазах вспыхнула новая, опасная и притягательная искра.       — Я знаю одно место. Там есть стена, которая просто умоляет, чтобы на ней что-нибудь нарисовали… Ну так, к слову.       Слушая её, Ник сжал её ладонь. Настоящая улыбка, широкая и беззаботная, озарила его лицо, размывая синюю полосу и все следы минутной тревоги. В его глазах вспыхнул тот же огонь, что горел в её зелёных глубинах — огонь азарта, свободы и глупой, прекрасной веры в то, что эта ночь принадлежит только им.       — Тогда чего мы ждём? — выдохнул Ник, и они рванули вперёд уже не как беглецы, а как союзники, как сообщники, как два сердца, бьющиеся в одном безумном ритме.       Они свернули в очередной проулок, узкий и тёмный, где единственным светом были отблески далёких фонарей. Посреди него растянулась широкая, чёрная лужа — отражение недавнего дождя и вечного городского небрежения. Ник, не сбавляя шага, втянул её за собой прямо в центр зеркальной темноты. Вода хлюпнула, брызги веером взлетели вверх, холодными искрами оросив джинсы и куртку. Таведина взвизгнула — не от испуга, а от неожиданного восторга, — и их бег на мгновение превратился в комичный, прыгающий танец по воде. Их отражения в разбитом асфальте смешались в одно пятно движения и смеха.       — Идиот! — закричала она, но смеялась, и её пальцы ещё крепче вцепились в его. — Я теперь до колен мокрая!       — Зато чистая! Смыл следы вандализма! — парировал Ник, вытягивая её на сухое место. — Экологичная маскировка!       Следующее их убежище оказалось жилым двором-колодцем, заставленным старыми лавочками, ржавыми детскими горками и кустами сирени, отчаянно цеплявшимися за жизнь среди бетона. Здесь пахло влажной землёй, кошачьим кормом и тишиной, непривычной после гулких улиц. Они замедлили шаг, переводя дух. Из-под куста с недовольным фырканьем выскочил полосатый кот и метнулся в темноту подъезда.       — Видишь? — шепнул Ник, кивая в след животному. — Твой публичный успех. Уже есть фанат.       Они пересекли двор быстрыми, лёгкими шагами, почти неслышно ступая по плитке. Здесь, в этом крошечном замкнутом мире, их бегство снова обрело оттенок тайны, детской игры в разведчиков. Они миновали песочницу, обошли по периметру серую хрущёвку и вынырнули в соседнюю арку, ведущую на другую, тихую улицу.       И снова побежали. Уже не от чего-то, а к чему-то. К новой стене, которая «просто умоляла». Ночь принимала их, обволакивая прохладным воздухом, в котором их соединённые ладони были единственной и самой важной точкой тепла. Они бежали сквозь спальные районы, где в окнах горели жёлтые квадраты телевизоров, мимо гаражей с призрачными силуэтами машин, вдоль забора какого-то завода, с которого свисали колючие ленты.       Их дыхание снова стало частым, но теперь это был ровный, рабочий ритм. Адреналин превратился не в страх, а в топливо — жидкий огонь в жилах, заставлявший чувствовать каждую мышцу, каждый удар сердца. Ник снова сжал её руку, не оглядываясь, уверенный, что она там, что она — часть этого порыва, этого полёта сквозь спящий город.       Их тени, длинные и переплетённые, убегали вперёд по асфальту, догоняя и опережая их самих. Они были уже не просто Ник и Невелин. Они были клубящимся вихрем красок в сером мире, двумя трепещущими нервными импульсами в огромном, безразличном теле мегаполиса. И эта ночь, с её заброшками, погонями, синими полосами на щеках и тёплыми ладонями, была их бесконечным, дерзким полотном.